Прежде всего теперь я люблю лишь дорический ордер, а кроме того нет таких капителей, не исключая и капителей Парфенона, которые могли бы для меня затмить воспоминания о давней дружбе. Прощайте; поезжайте в Италию и будьте счастливы. Сегодня я уезжаю в Эврё по делам службы и возвращусь в понедельник вечером. Если хотите полакомиться розовыми лепестками — скажите; но предупреждаю, осталась одна лишь ложечка для Вас.
20
Париж, <18?У марта 1842.
Только час назад прочел Ваше письмо — оно со вторника лежало у меня на столе, но было завалено кучей бумаг. Раз Вы не презираете даров моих, получайте варенья из розы, жасмина и бергамота. И один горшочек соблаговолите преподнести госпоже де С..., with my best respects **. Вот видите, я предложил Вам остроносые туфли, но Вы от них отказываетесь, да столь решительно, что мне следовало бы все же их послать. Меж тем после возвращения меня беспрестанно грабят. Нет у меня туфель — не могу найти ни одной пары. Хотите вместо них вот это? Быть может это турецкое зеркальце доставит Вам больше удовольствия, ибо Вы, по моему убеждению, сделались кокеткой еще большею, нежели в благословенном 1840 году. Было это в декабре месяце, и на ножках Ваших красовались полосатые шелковые чулки — ничего более я не помню.
Что же до протокола, о котором Вы пишете,— Вам решать. Вы не верите, что я поседел. Вот Вам подтверждение.
Однако ж даром я ничего не делаю. Прежде чем ехать в Неаполь, соблаговолите выслушать мои указания и привезти мне то, что я попрошу. Я могу дать Вам письмо к руководителю помпейских раскопок \ если такого рода вещи интересуют Вас.
Вы описываете свою precious self32 33* столь красочно, что наша встреча, я вижу, откладывается на необозримые времена, Allah Kerim3*! Я пишу среди адского шума. А потому не понимаю толком, что говорю,— знаю только, что многое скажу Вам о нас обоих, как только получу от Вас весточку. Покуда прощайте и сохраните изящество линий и лучезарный облик, которые всегда вызывали во мне восхищение.
21
Париж, понедельник вечером, 21 марта 1842.
Только что получил Ваше письмо, которое повергло меня в преотврати-тельное настроение. Стало быть, увидеться со мною Вам мешает сатанинская Ваша гордость. Впрочем, я не совсем вправе упрекать Вас, так как однажды, если не ошибаюсь, увидел Вас издали, но возникшее во мне чувство — не менее мелкое — помешало мне заговорить с Вами. Вы уверяете, что стоите дороже, чем два года тому назад,— Вам это доставляет удовольствие. Мне показалось, что Вы похорошели, но зато в Вас изрядно прибавилось эгоизма и лицемерия. Быть может, это далеко не бесполезно, однако ж хвастаться тут нечем. Что до меня, я полагаю, что стою не более и не менее, чем раньше; я не сделался большим лицемером и, быть может, напрасно. Одно очевидно: сильнее меня от этого не любят. И коль скоро белая ручка Ваша и стежка не вышила на этом кошельке, что прикажете с ним делать? Вы же все-таки должны были бы подарить мне что-нибудь сделанное Вами самою: и зеркальце мое и варенья того заслуживают; по меньшей мере, не худо было бы сообщить, получили ли Вы их; но бранить Вас я более не вправе. Если по дороге в Италию Вы проедете через Париж, возможно, меня Вы тут не застанете. Где я буду? Одному дьяволу известно. Не исключено, что я встречу Вас в Studj1; но возможно также, я отправлюсь в Сарагосу 33 — повидаться с женщиной, которой Вы, по Вашим словам, стоите вполне. Второй такой сестры у меня никогда не будет. Скажите же мне — и непременно до отъезда Вашего из Парижа,— когда Вы собираетесь в Неаполь и не захватите ли Вы книжицу для руководителя помпейских раскопок, г. Буонуччи 3. Уезжая, я оставлю вышеупомянутую книжицу у госпожи де С... или где-нибудь еще.
Мне смутно помнится, что давным-давно я встречал некую госпожу де С... в доме, где произошла мелодрама, в каковой я играл роль простофили. Спросите у нее, помнит ли она меня.
Итак, прощайте и, без сомнения, надолго. Я сердит, что так Вас и не увидел. Давайте время от времени знать о себе — Вы всегда доставляете мне тем величайшее удовольствие, даже если будете по-прежнему следовать прекрасной методе лицемерия, к которой Вы столь блистательно приобщились. Что же до письма к Буонуччи, то я отрекомендую в нем Вас и спутников Ваших как знаменитых археологов. Заботами его Вы останетесь довольны.
22
Париж, суббота, 14 мая 1842.
Для начала знайте, что я вовсе не сгорел \ «Железнодорожная катастрофа на Левом берегу!» — так последние четыре дня начинаем мы в Париже все письма; а далее я хотел бы сообщить, что Ваше письмо доставило мне величайшее удовольствие. Обнаружил я его по возвращении из одного недалекого путешествия 2 по делам служебным,— потому и отвечаю с таким опозданием. Если уж быть откровенным до конца, а Вы знаете, что от недостатка сего мне вовек не избавиться, признаюсь, что нашел Вас похорошевшею сверх всякой меры, но только внешне и никак не внутренне; и цвет лица превосходный, и волосы великолепные — я разглядывал их куда больше, нежели Ваш чепец, который, видимо, заслуживал внимания, поскольку у Вас явно вызвало раздражение то, что я не сумел его оценить. Но я ведь никогда не мог отличить кружево от миткаля. У Вас по-прежнему талия сильфиды, и хотя черными очами я сыт по горло, нигде — от Константинополя до Смирны — таких огромных, как у Вас, я не встречал.
А теперь вглядитесь в оборотную сторону медали. Во множестве вещей Вы остались ребенком и одновременно стали лицемеркою. Вы не умеете совладать с первым порывом, зато тотчас изыскиваете тысячи мелких трюков, каковыми надеетесь исправить положение. И что Вы от того выигрываете? Вспомните великую и прекрасную максиму Джонатана Свифта3: «That a lie is too good a thing to be lavished about*!» Благородное желание держать себя в узде, без сомнения, заведет Вас далеко, и через каких-нибудь несколько лет Вы почувствуете себя не более счастливою, чем траппист 4, бессчетное число раз смирявший душу и тело и вдруг открывший в один прекрасный день, что рая-то нет. Я не понимаю, о каком залоге Вы упоминаете, да и вообще в Вашем письме множество разных недомолвок. С Вами мы не можем быть вместе, как, скажем, мы с госпожою де <Моитихо>, ибо первейшее условие отношений между братом и сестрою — безграничное доверие: госпожа де <Монтихо> в этом смысле вконец меня испортила. Вот я, глупец, уже и сожалею о том, что уколол Вас, но утешаюсь надеждою на Ваше исправление. Это — еще одна приятнейшая Ваша черта. Какую же победу, должно быть, празднует над Вами стоицизм! Вы полагаете, что у Вас есть гор-♦ «Ложь слишком хороша, чтобы одарять ею первого встречного!» (англ).
дость,— извините, Вы просто находитесь во власти мелкого тщеславия, вполне достойного столь верующей души. Проповеди нынче в моде... А Вы на них ходите? Только этого Вам теперь и недостает. Но пора, право же, оставить сей сюжет — он способен вогнать меня в слишком мрачное настроение. В Сарагосу я, верно, не поеду. Вполне возможно, что я отправлюсь во Флоренцию, ио точно уже решено, что два месяца я проведу на юге, осматривая церкви и римские руины. Возможно, мы и встретимся с Вами где-нибудь в уголке храма или цирка. Я настоятельно советую Вам ехать прямиком в Неаполь. Впрочем, ежели Вы остановитесь на пять -шесть часов в Ливорно, то сможете использовать их еще лучше и поехать в Пизу, чтобы осмотреть Кампо-Санто5. Рекомендуй Вам «Смерть» Орканьи6, Vergonzoso7 и античный бюст Юлия Цезаря. В Чнвита-Веккья вам стоит навестить г. Буччи, у которого Вы можете купить античные геммы, передав ему от меня наилучшие пожелания. Затем Вы направитесь в Неаполь, остановитесь в «Виктории», и несколько дней проведете, вдыхая упоительный воздух и любуясь небом и морем . Кое-когда съездите и в Studj. Г. Буонуччи свозит Вас в Помпеи. Вы поедете в Пестум и вспомните меня; в храме Нептуна Вы сможете сказать себе, что видели Грецию. Из Неаполя Вы поедете в Рим, где про ведете месяц, убеждаясь, что попытки осмотреть все бессмысленны, коль скоро Вы туда еще вернетесь. Потом Вы поедете во Флоренцию, где остановитесь на десять дней. А затем будете делать все, что душе Вашей угодно. Проезжая через Париж, Вы захватите книгу для г. Буонуччи и последние мои инструкции. Я же, возможно, в это время буду в Арле или в Оранже. Если Вы там остановитесь, спросите меня, и я расскажу Вам об античном театре \ к чему Вы отнесетесь почти безо всякого интереса. Вы кое-что обещали мне взамен моего турецкого зеркальца. Я свято надеюсь на Вашу память. Да! Великая новость! Как только умрет первый из сорока академиков, я отправлюсь с тридцатью девятью визитамиэ; по обыкновению, я буду крайне неловок и неминуемо наживу себе три дцать девять врагов. Объяснять Вам мотивы подобного приступа честолюбия было бы слишком долго. Довольно и того, что Академия стала теперь моей голубою мечтой.
