– Ты что, Козлик, молчишь? Хочешь, чтобы я тебя хлопнул? – видя, как почему-то повар смутился, вмешался Игорь. – Если я приложу, в лучшем случае в груз 300 превратишься. Ну а если карта хреново ляжет, то в 200.

– Да ладно, Игорек, хрен с ним. Какая разница, в конце концов, где у него берлога, – борясь с неведомым чувством, вступился за Козлова Сергей. – Давай ополоснем его. Сейчас я мыло хозяйственное принесу, а вы пока шланг на кран наденьте.

Когда Гера мыл Козлова со шланга, то Пожидаев, смотря, как тот покорно стоит под струей холодной воды, чувствовал, как и прежде, к нему отвращение, но к этому чувству начали примешиваться жалость и сожаление от того, что зря все это он затеял, а больше всего его угнетало то, что он его ударил. Вместе с мылом Сергей принес простынь и новое нательное белье, правда, летнее. Наверное, подсознательно он хотел от-купиться за свой поступок. Кинув Андрею это, Пожидаев в приказном тоне произнес:

– Простыней вытрешься, потом можешь порвать себе ее на портянки. И нательное надень, которое я принес, а свое выкинь.

Андрей покорно сделал, как сказал ему повар, и когда на-девал засаленное хэбэ, то из внутреннего кармана выпало до-вольно красивое кожаное портмоне. Не ожидая такое увидеть, разведчики и Сергей выпучили удивленно глаза, а Героин, свистнув, произнес:

– Ни фига себе… А ну дай посмотреть, – и протянул руку. Но Андрей, подняв кошелек, прижал его к груди, как что-то

очень драгоценное для него, смотря на пацанов загнанными, за-пуганными глазами, которые оставались такими же большими, красивыми, с длинными ресницами. В этом было какое-то не-соответствие – физической красоты и духовного уродства, чув-ствовалась дисгармония и какая-то фальшь происходящего…

– Да не бойся, я посмотрю и отдам, – настаивал Гера, при-ближаясь к Козлову.

54

Но тот продолжал прижимать портмоне к груди, при этом отступая назад.

– Дай посмотрю, – еще раз повторил разведчик. И, в эту же секунду схватив Андрея за запястье, резко вывернул его.

Бумажник упал. Козлов вскрикнул от боли. Моментально Героин толкнул его, и тот растянулся на мокром бетонном полу… Разведчик поднял кошелек…

– Отдай, пожалуйста, – вставая, запричитал Козлов.

– Козлик, посмотрю – отдам. А если подойдешь на расстоя-ние вытянутой руки, то получишь по своим козлиным рогам, –

и Сарычев стал рассматривать содержимое портмоне. Андрей в это время на безопасном расстоянии, не замолкая

ни на секунду, умолял вернуть бумажник.

– Ни фига себе… Вы только посмотрите, пацаны! – удивленно выпалил Гера, и Сергей с Игорем, заинтересовавшись, подошли

к нему. Героин держал в руках несколько фото, на которых была очень красивая белокурая девушка.

– Вот это номер, Козлик! Кто эта нимфа? – спросил Игорь, но Андрей как будто не слышал его вопроса и продолжал про-сить, чтобы ему отдали кошелек. Тут Гера перевернул фото и прочитал: «Моему герою».

– Ого, – только смог вымолвить разведчик и тут же прочитал надпись на другом фото: – Жду, люблю, – потом на следующем: – Осталось 163 дня, но уже завтра будет 162…

Все остальные фотографии были подписаны примерно так же. Дочитав, Героин спросил Андрея:

– А она не в курсе, что ты по ночам, как собака, парашу жрешь? Что живешь в норе, как мышь? Надо ее курсануть о твоем «героизме». А ну-ка, тут куча писем. И адресок обратный, наверное, есть, – добавил Сарычев вытаскивая из бумажника аккуратно сложенные письма. Но вместо того, чтобы прочитать обратный адрес, он достал письмо и стал читать его вслух: – Здравствуй, мой единственный, мой самый дорогой человек на свете…

Тут Андрей перестал умолять, сел на корточки, закрыл лицо руками и заплакал…

Героин прочитал еще пару строк и осекся…

55

– Ладно, Козлик, на, забери свое хозяйство, – и он подошел

к нему, тыча в закрытое лицо портмоне с вытащенным из него фото и письмами.

Но Андрей не убирал рук от своего лица, а только еще силь-нее плакал, содрогаясь всем своим исхудалым телом. Разведчик еще постоял так несколько секунд и, бросив бумажник вместе с письмами и фото на стол, отошел в сторону.

А гвардии рядовой Андрей Козлов уже повалился на спину и, продолжая закрывать свое лицо руками, рыдал все сильнее и сильнее. Разведчики вместе с поваром молча смотрели на него, а он все увеличивал обороты. И наконец у него началась истерика. Андрей перестал издавать звуки, убрал руки с лица и начал колотить ими по бетонному полу, открывая рот, подобно рыбе, выкинутой на берег… Так продолжалось секунд 15–20, потом из его уст сорвался крик:

– А-а-а-а! Не хочу, не хочу! Не могу больше! А-а-а-а! Как я устал… Убейте меня, не хочу больше жить!..

– Да ладно, Козлик, перестань, упокойся. Никто не напишет никуда, – буркнул Игорь.

– Козлик, заткнись, возьми себя в руки, а то я в натуре тебя пристрелю,– добавил Героин.

Но Андрей не слышал их, он бился в истерике, как в агонии, уже лежа на животе, продолжая стучать кулаками по бетону, прося своих мучителей прикончить его. Пацаны постояли еще с пару минут, и Пожидаев предложил:

– Ладно, пойдем в подсобку, свернем стингер. По ходу, это надолго, – и, развернувшись, пошел к каморке. За ним молча последовали разведчики.

Прямо в сердце – это был контрольный выстрел, в самую душу Андрея. То святое, чистое, светлое во всем этом мраке, окружающем его, было только что растоптано и поругано. То, ради чего он все это переносил, перестало существовать. Его лавочка, укрытая тенью больших вишневых деревьев, была сожжена… Душу Андрея Козлова наполнила холодная тьма, страх, безысходность…

Еще минут пять пацаны слышали крики, доносящиеся из посудомойки, потом все стихло. Когда они докурили гашиш,

56

Пожидаев, еле шевеля языком в пересохшем рту, с трудом вы-молвил:

– Пойду посмотрю, что там, – и, взяв банку сгухи и банку тушёнки, пошел в посудомойку.