«Ах, если бы еще хоть раз увидеть его до того, как все закончится! Кто знает – вдруг Небеса ответят на мою мольбу? Господь, пошли мне это последнее утешение перед смертью! Но он не узнает, что я больна, пока не умру, и придет только тогда, когда я уже буду лежать в гробу, застывшая, бесчувственная и неподвижная. Что ощутит моя душа, покинувшая тело? Увидит ли она, узнает ли, что случится с ее былым пристанищем? Могут ли духи как-то общаться с людьми из плоти крови? Могут ли мертвые навещать тех, кого покинули? Может ли дух воплотиться в стихии? Помогут ли мне ветер, вода или огонь вновь вернуться к Муру? Прошлой ночью я слушала песнь ветра, в которой почти различала слова, – неужели она ничего не значит? Или он, рыдая, стучится в окно, словно предвещая беду? Неужели его ничто не мучает, неужели в ветре нет души? Той ночью я расслышала его печальные слова, и могла бы записать их, да только испугалась и не посмела в тусклом свете ночника встать за карандашом и бумагой.

А что это за пресловутое электричество, от изменений в котором мы заболеваем или выздоравливаем, чахнем, если его слишком мало или слишком много, и оживаем, когда его токи находятся в равновесии? Что это носится над нами в воздухе и играет на наших нервах как на струнах, пробуждая в душе то сладостную радость, то печаль, а порой радостный восторг, который сразу сменяет тоска?

Где же, где этот иной мир? Что представляет собой другая жизнь? Почему я это спрашиваю? Разве у меня нет причин думать, что уже близок тот час, когда предо мной разорвется завеса и я покину мир живых? Неужели я не понимаю, что Великая Тайна откроется мне слишком скоро? Дух великий, в чью благость я верю, Отче святый, к кому я денно и нощно обращала мольбы с самого детства, прошу тебя, помоги слабому созданию своему! Проведи меня через неизбежное испытание, которого я так страшусь. Ниспошли мне силы! Дай терпения! Даруй мне, даруй мне веру!»

Каролина откинулась на подушку. Миссис Прайер украдкой выскользнула из комнаты и вскоре вновь вошла, сделав вид, будто не слышала ни слова из этого странного монолога.

На следующий день мисс Хелстоун навестили несколько человек: разнесся слух, что ей стало хуже. Пришел мистер Холл со своей сестрой Маргарет. Посидев у ложа больной, они покинули ее в слезах: им и в голову не приходило, что ей так худо. Явилась Гортензия Мур, и в ее присутствии Каролина сразу оживилась. Улыбаясь, она тихо, но весело утверждала, что в ее болезни нет ничего опасного. От волнения щеки Карлины порозовели, и она выглядела намного лучше.

– Как дела у мистера Роберта? – поинтересовалась миссис Прайер, когда Гортензия уже собиралась уходить.

– Перед отъездом он пребывал в добром здравии.

– Перед отъездом? Разве он уехал?

Последовало объяснение, что у полиции появились какие-то новые сведения о бунтовщиках, которых разыскивал Роберт, и потому сегодня утром он уехал в Бирмингем, где пробудет недели две.

– Ему известно, что мисс Хелстоун тяжело больна?

– Нет! Он, как и я, думал, что она лишь простудилась.

После ухода Гортензии миссис Прайер около часа не решалась подойти к постели Каролины: слышала, как та плачет, и не могла смотреть на ее слезы.

Вечером она принесла Каролине чаю. Девушка открыла глаза после недолгого сна и окинула свою сиделку отстраненным взглядом.

– Этим летним утром пахло жимолостью, – произнесла она. – Я почувствовала запах, когда стояла у окна конторы.

Такие странные слова, что срываются с бледных губ, пронзают любящее сердце подобно стальному клинку. Возможно, в книгах они звучат романтично, но в жизни причиняют боль.

– Милая, вы меня не узнаете? – спросила миссис Прайер.

– Я звала Роберта завтракать. Мы находились с ним в саду, и он велел мне уйти… Обильная роса освежила цветы… Персики зреют…

– Дорогая моя! Милая!

– Я думала, день уже в разгаре – солнце давно взошло… Как темно! Разве луна уже скрылась?

Полная луна, которая лишь недавно взошла в безоблачном небе, глядела в окно, заливая комнату мягким голубым светом.

– Значит, сейчас не утро? Разве я не в доме Муров? Кто здесь? Я вижу тень у своей постели!

– Это я – ваш друг, ваша сиделка, ваша… Положите голову на мое плечо, придите в себя! Господи, сжалься над нами! Даруй ей жизнь, а мне – силы! Дай мне мужества, подскажи нужные слова!

Несколько минут они молчали. Больная покорно и безмолвно лежала в объятиях сиделки, которая поддерживала ее дрожащими руками.

– Мне уже лучше, – наконец прошептала Каролина. – Я знаю, где нахожусь. А со мною рядом миссис Прайер. Я задремала, а когда проснулась, что-то говорила… Больные люди часто бредят. Как сильно бьется ваше сердце! Не бойтесь…

– Я не боюсь, дитя мое, просто немного взволнована; сейчас все пройдет. Я принесла вам чаю, Кэрри. Ваш дядя сам его заварил. Вы же знаете: он говорит, что ни одна хозяйка не приготовит чай лучше него. Попробуйте! Дядя встревожен, что вы почти ничего не едите. Порадуйте его, скушайте хоть что-нибудь!

– У меня во рту пересохло, дайте мне попить.

Каролина с жадностью выпила чай.

– Который час? – спросила она.

– Начало десятого.

– Всего-то? Ох, меня ждет долгая ночь! Но чай меня подкрепил. Я хочу сесть.

Миссис Прайер приподняла ее и устроила на взбитых подушках.

– Слава богу, я не все время такая жалкая и беспомощная. Днем, после ухода Гортензии, я почувствовала себя плохо; надеюсь, теперь мне станет легче. Ночь, должно быть, ясная, да? Луна так ярко светит…

– Да, ясная. Чудесная летняя ночь. Старая колокольня сияет словно серебряная.

– А на кладбище все так же тихо и мирно?

– Да, и в саду тоже. На листьях блестит роса.

– А могилы поросли бурьяном и крапивой или там зеленая мягкая трава, усеянная цветами?

– На некоторых могилах я вижу закрывшиеся белые маргаритки – сверкают как жемчужины. Томас выполол сорняки и все расчистил.

– Хорошо. Я всегда радуюсь, когда на кладбище все в порядке, от этого становится спокойнее на душе. А в церкви луна сейчас светит так же ярко, как в моей комнате, и мягкий свет падает сквозь восточное окно прямо на могильный камень, под которым покоится мой бедный отец. Едва я закрою глаза, как вижу надгробную надпись, черные буквы на белом мраморе. А под ней еще много места для других эпитафий.

– Утром приходил Уильям Фаррен, ухаживал за вашими цветами. Он боится, что за ними некому приглядывать, пока вы болеете. А два ваших самых любимых цветка в горшках он даже забрал домой, пока вы не поправитесь.

– Если бы я писала завещание, то оставила бы Уильяму все свои цветы, Шерли – безделушки, кроме медальона (пусть его не снимают с моей шеи), а вам – книги. – Каролина помолчала и добавила: – Миссис Прайер, я так хочу вас кое о чем попросить!

– О чем же?

– Вы знаете, как мне нравится, когда вы поете. Спойте мне псалом! Тот самый, который начинается словами «Господь надежду нам дарит…».

Миссис Прайер сразу согласилась и запела.

Неудивительно, что Каролине так нравилось ее пение. Нежный голос миссис Прайер всегда звенел как серебряный колокольчик, а уж если она заводила песню, то казался просто божественным. Никакая флейта или арфа не звучали так приятно и чисто. Но даже прекрасный голос не мог сравниться с выразительностью пения миссис Прайер: оно обнажало ее трепетную и любящую душу.

Служанки в кухне побросали все дела и собрались у ведущей наверх лестницы, едва заслышав пение. Даже старик Хелстоун, который гулял в саду, размышляя о хрупком и слабом здоровье женщин, замер, чтобы получше расслышать печальную мелодию. Он не мог сказать, почему вдруг на ум пришла давно умершая и забытая жена или отчего ему стало невыносимо больно при мысли от безвременно угасающей юности Каролины. Он с облегчением вспомнил, что обещал зайти сегодня вечером к Уинну, мировому судье. Старый священник ненавидел уныние и печальные мысли, и когда на него нападала хандра, старался отогнать ее как можно скорее. Однако псалом словно преследовал его, пока он шел через поля, и потому Хелстоун заметно ускорил и без того быстрый шаг, чтобы отвязаться от звучавших вслед строк: