– Разве можно вам отказать? Завтра, если будет о чем говорить, я расскажу все.

– К чему откладывать? Рассказывайте сейчас, – настаивала Шерли.

– Пока и говорить не о чем. К тому же время поджимает, нельзя терять ни минуты. Потом я непременно заглажу вину откровенным рассказом.

– Но сейчас вы направляетесь домой?

– Да.

– И уже не покинете его этой ночью?

– Разумеется, нет. Ну все, доброй вам ночи, леди.

Мур хотел взять руку Каролины, чтобы присоединить ее к руке Шерли, которую все еще сжимал, однако Каролина поспешно отступила. В ответ на его пожелание она лишь кивнула и улыбнулась. Мур решил не навязываться, и повторив «прощайте», покинул обеих.

– Ну, вот и все, – произнесла Шерли, когда Мур ушел. – Мы заставили Роберта попрощаться и в то же время не утратили его уважения. Что думаешь, Лина?

– Пожалуй.

– До чего же ты застенчивая и зажатая! – заметила мисс Килдар. – Почему ты не подала Муру руки? Он ведь твой кузен, ты его любишь. Неужели стыдишься показать ему свою привязанность?

– Он замечает все, что его интересует. Ни к чему выставлять чувства напоказ.

– Ты довольно лаконична, настоящий стоик. Каролина, неужели любовь для тебя – преступление?

– Скажешь тоже! Нет, любовь – божественный дар. Зачем трепать это слово попусту? К нашему разговору оно не имеет никакого отношения.

– Вот и отлично! – заявила Шерли.

Девушки шли по зеленой дорожке в молчании. Каролина прервала его первой.

– Назойливость и бесцеремонность преступны, вдобавок отвратительны, но любовь – нет! Даже чистейший ангел не должен перед ней краснеть. И если я вижу или слышу, как мужчины или женщины связывают любовь и стыд воедино, то понимаю, что эти люди грубы и испорчены. Многие из тех, кто считает себя леди и джентльменами и с чьих уст не сходит слово «вульгарность», не могут произнести слово «любовь», не выдав врожденной тупости и ограниченности. По их мнению, это низменное чувство, связанное с низменными проявлениями человеческой природы!

– Каролина, ты описала три четверти людей!

– Шерли, они холодны, трусливы и не понимают, о чем говорят! Они никогда не любили и не были любимы.

– Ты права, Лина. И в своем полнейшем невежестве они хулят живительный огонь, божественный дар, принесенный серафимом с небес.

– Они путают его с искрами, летящими из геенны…

Их беседу прервал внезапный и радостный звон колоколов, созывавший всех на праздничную службу.

Глава 18. Читатель может пропустить ее из-за незначительности представленных в ней персонажей

Ясный и теплый вечер обещал перейти в душную ночь. Облака вокруг заходящего на горизонте солнца пылали багряными летними оттенками, присущими скорее Индии, нежели Англии, а розовый отсвет падал на холмы, фасады домов, стволы деревьев, волнистые пастбища и бегущую между ними извилистую дорогу, по которой со стороны полей неторопливо шли две девушки. Когда они достигли церковного двора, колокольный звон уже стих, паства собралась в церкви, и вокруг не было ни души.

– Как здесь тихо и хорошо, – промолвила Каролина.

– Зато в церкви, наверное, духота, – отозвалась Шерли. – А какой ужасающе длинной и скучной речью разразится преподобный Боултби, да еще потом и младшие священники начнут бубнить свои заученные проповеди! По мне, так лучше туда вообще не ходить.

– Дядя рассердится, если заметит, что нас нет.

– Ничего, не съест же он меня! Жаль, конечно, что пропущу его колкую речь, в которой он будет восхвалять истинную церковь и гневно поносить отступников. Вероятно, и про битву при Ройд-лейн упомянет. Прости, что лишаю тебя удовольствия послушать искренние и дружеские наставления мистера Холла с его колоритными йоркширскими словечками, но я отсюда не сдвинусь! Серая церковь и серые надгробья выглядят божественно в алых отблесках заката. Сама природа сейчас творит вечернюю молитву и опустилась на колени перед багряными холмами. Я вижу, как она распростерлась на громадных ступенях своего алтаря и молится о тихой, спокойной ночи для моряков в морях, странников в пустынях, овечек на вересковых пустошах и для неоперившихся птенцов в лесах. Я вижу ее, Каролина, и расскажу тебе о ней! Она словно Ева в те времена, когда на земле не было никого, кроме них с Адамом.

– И она, конечно, совсем не похожа на Еву Мильтона^[80].

– Что? Еву Мильтона? Ну уж нет, клянусь Пречистой Матерью Божьей, совсем непохожа! Кэрри, мы здесь одни и можем говорить то, что думаем. Да, Мильтон был великим человеком, но добрым ли? Он обладал острым умом, но как насчет его сердца? Он видел рай и заглядывал в глубины ада. Лицезрел Сатану и его дочь Скверну, видел Смерть – их ужасное порождение. Сонмы ангелов предстали перед ним стройными рядами, и все неописуемое великолепие небес отражалось в нескончаемых линиях их алмазных щитов и вспыхивало в его незрячих очах. Он узрел легионы бесов; их потускневшие, развенчанные темные войска прошли перед ним. Мильтон попытался разглядеть и первую женщину, но не увидел.

– Что ты такое говоришь, Шерли!

Я говорю лишь то, во что верю. Мильтон видел свою кухарку. Или мою миссис Джилл, какой ее видела я жарким летним днем, когда она взбивала заварной крем в прохладе молочной за решетчатым окном со штамбовыми розами и настурциями, готовила для священников холодные закуски – всякие соленья, варенья и «лакомые сливки» – и прикидывала:

Что из лучших яств избрать,

В каком порядке подавать,

Сообразуя вкусы их, дабы не спорили между собой, –

Напротив, друг друга возвышали чередой»^[81].

– Хватит, Шерли, уймись!

– Я бы осмелилась напомнить Мильтону, что первыми мужчинами на земле были титаны, а Ева приходилась им матерью. От нее появились Сатурн, Гиперион, Океан, и она же выносила Прометея.

– Да ты настоящая язычница! Что все это значит?

– В те времена землю населяли великаны, которые стремились сравняться с небесами. Грудь первой женщины, распираемая жизнью, подарила миру дерзновение, что почти могло сравниться со всемогуществом; силу, которая вынесла тысячи лет рабства в оковах; жизнеспособность, которая бесчисленные века кормила собой хищницу – смерть; неистощимую жизнь и незапятнанное совершенство, сестер бессмертия, которое после тысячелетий злодейств, борьбы и невзгод сумело зачать и родить Мессию. Первая женщина родилась на небесах; ее щедрое сердце напитало кровью жилы всех народов, и высоко несла она свою голову, увенчанную короной царицы мироздания.

– Она возжелала яблоко, и змей обманул ее. Впрочем, в твоей голове такая мешанина из Писания и мифологии, что тебя не поймешь. Ты так и не сказала мне, кто опустился на колени перед холмами.

– Я увидела – да и сейчас вижу! – женщину-исполина. Ее одеяние из небесной лазури ниспадает на вересковую пустошь вон там, где пасется стадо. Белое, как снежная лавина, покрывало окутывает ее с головы до пят, и края его украшены огненными узорами молний. Ее стан под грудью обвивает пояс, пурпурный, как закат на горизонте, и сквозь него сияет вечерняя звезда. Мне трудно описать спокойные глаза этой женщины. Они ясные и глубокие, как озера; их благоговейный взгляд устремлен к небесам, и его переполняют нежная любовь и молитвенный трепет. Лоб похож на облако, бледнее ранней луны, взошедшей до того, как сгустились сумерки. Она склонилась над Стилбро, сложила молитвенно могучие руки. Преклонив колени, она беседует с Богом лицом к лицу. Это Ева, дочь Иеговы, так же как Адам был его сыном.

– Какая-то она у тебя туманная и ненастоящая! Ну же, Шерли, мы должны зайти в церковь!

– Нет, Каролина, я не пойду. Останусь здесь со своей матерью Евой, которую теперь называют природой. Как я люблю ее, бессмертную и великую! И пусть свет небес больше не озаряет ее чело с тех пор, как ее изгнали из рая; здесь, на земле, она по-прежнему сияет во всем своем великолепии. Она прижимает меня к груди и открывает мне свое сердце. Ни слова больше, Каролина! Ты тоже почувствуешь ее и услышишь, если мы помолчим.