Она сидела смирно, и Роберт проявлял к кузине мало внимания, лишь иногда вовлекая ее в беседу, но мистер Хелстоун не принадлежал к тем пожилым дядюшкам, которых легко провести – напротив, в подобных случаях он неизменно бывал настороже, – и видел, как они желают друг другу спокойной ночи. Заметил он и как встретились их глаза однажды. Другие на его месте скорее порадовались бы, чем удивились, поскольку взгляд был вполне невинен и не свидетельствовал о взаимных чувствах или о тайном сговоре любовников. Нет, между этими двумя не существовало любовной интриги. Просто Мур, посмотрев Каролине в лицо, оценил ясность и кротость ее взгляда, а та оценила его мужественность и проницательность. Каждый из них отреагировал на обаяние другого по-своему: Мур чуть улыбнулся, Каролина слегка покраснела. Мистер Хелстоун едва не накинулся на обоих. Они его возмутили. Почему? Сложно сказать. Если бы вы спросили, чего заслуживает Мур, он буркнул бы: «Хлыста!» – если бы поинтересовались, какой награды достойна Каролина, он отвесил бы ей хорошую затрещину; если бы потребовали дальнейших объяснений такому странному поведению, преподобный взвился бы до небес, порицая кокетство и любовные игры, и крикнул, что не потерпит под своим кровом подобного разврата.

Именно из личных соображений вкупе с соображениями политического толка мистер Хелстоун и принял решение разделить кузенов, а объявил об этом однажды вечером, когда Каролина сидела у окна в гостиной за рукоделием. Лицо девушка обратила к дяде, свет падал на нее. Чуть раньше он заметил, как она бледна и необычайно тиха. Также от него не укрылось, что имя Роберта Мура не слетает с ее губ вот уже несколько недель, да и сам кузен давно не заглядывает в дом священника. Не встречаются ли они тайком? Мистер Хелстоун подозревал женщин всегда и во всем, поскольку был о них невысокого мнения и считал, что за ними нужен постоянный надзор. Многозначительно-сухим тоном он велел прекратить ежедневные посещения дома у лощины, ожидая, что племянница вздрогнет и бросит на него негодующий взгляд. Каролина действительно вздрогнула, но головы не подняла.

– Ты меня слышала?

– Да, дядя.

– И намерена поступить именно так, как я сказал?

– Разумеется.

– И не вздумай переписываться со своей кузиной Гортензией – я запрещаю всякое с ней общение! Мне претят моральные устои этого семейства – оба они якобиты!

– Ладно, – промолвила Каролина, не покраснев и не проронив ни слезинки.

Мрачная задумчивость, в которую она погрузилась еще до того, как мистер Хелстоун заговорил, осталась при ней. Она подчинилась дядюшкиной воле. Ну и прекрасно, потому что наказ вполне совпал с ее собственным, принятым ранее решением, – ведь теперь посещения дома у лощины стали для нее мучительны, принося сплошные разочарования. Надежда и любовь покинули ту скромную обитель – Роберт явно избегал появляться в присутствии Каролины. Когда бы она про него ни спрашивала (хотя она решалась на это редко, поскольку от одного упоминания его имени бедняжка заливалась краской), в ответ слышала, что он в отъезде или всецело поглощен делами. Гортензия опасалась, что работа его убьет: брат теперь редко обедал дома и буквально жил в своей конторе при фабрике.

И лишь в церкви доводилось ей видеть Роберта, да и то Каролина поглядывала в его сторону редко. Смотреть на него было слишком мучительно и в то же время приятно – это вызывало бурю чувств, которые, как она теперь поняла, обречены.

Однажды, в темное и дождливое воскресенье, когда прихожан в церковь пришло совсем мало, стрых язычков Каролина боялась, она позволила себе посмотреть на скамью Роберта. Он пребывал в одиночестве: Гортензия осталась дома, боясь испортить новую весеннюю шляпку. Во время службы Роберт сидел, скрестив руки на груди и опустив голову, с видом невеселым и рассеянным. В минуты уныния лицо его казалось еще смуглее, чем когда он улыбался, – вот и сегодня щеки и лоб приобрели тусклый оттенок. Всматриваясь в это хмурое лицо, Каролина поняла, что мысли Роберта бродят вовсе не по известным ей или приятным дорогам, а, напротив они находятся далеко не только от нее, но и от всего, что знакомо и близко ее сердцу. Мур отгородился от мира своими собственными интересами и обязательствами, разделить которые она никак не могла.

Каролина размышляла на эту тему, обдумывала его чувства, опасения, жизнь, судьбу; размышляла о тайнах коммерции, пыталась уяснить себе то, в чем понимала не много: платежи, финансовые обязательства, пошлины, налоговые сборы; силилась постигнуть душевное состояние коммерсанта, проникнуть в него, прочувствовать то, что ощущает он, подняться до его высот. Каролина усердно стремилась воспринимать действительность не в романтическом ключе, а такой, какая она есть. Ценой больших усилий ей порой удавалось поймать лучик света то здесь, то там, и она надеялась с их помощью найти верный путь.

«В самом деле, – размышляла она, – душевное состояние Роберта отличается от моего. Я думаю лишь о нем, не успевая задуматься о себе. В течение двух лет чувство под названием «любовь» захватило мое существо почти без остатка – любовь в моем сердце всегда, она не дремлет и не отдыхает. Однако Роберта занимают иные чувства, они же и руководят его поступками. Вот он встает: служба окончена, пора покинуть церковь. Повернет ли он голову к моей скамье? Увы. Как тяжело! Ласковый взгляд осчастливил бы меня на целый день. Роберт уходит, даже не взглянув. Странно, что меня душит тоска, потому что кто-то на меня не посмотрел».

Воскресный вечер Мэлоун, как всегда, решил провести со своим патроном, и после чая Каролина ушла к себе. Зная ее привычки, Фанни разожгла в камине огонь, поскольку погода была ветреная и холодная. Удалившись от всех, чем было заняться Каролине, кроме как размышлять в тишине? Она бесшумно расхаживала по застеленному ковром полу, опустив голову и сплетя пальцы в замок. Усидеть на месте Каролина не могла, мысли метались беспорядочно – сегодня она пребывала в нервном возбуждении.

Тишина стояла в комнате, тихо было и в доме. Двойные двери кабинета приглушали голоса джентльменов. Слуги сидели в кухне, занятые книгами, которые юная хозяйка раздала им «для воскресного чтения». У нее самой на столе тоже лежала подобная книга, но читать она не могла. Сегодня богословие не шло ей в голову – слишком занимали ее скитания по чужой душе.

Перед мысленным взором Каролины мелькали воспоминания о встречах с Робертом: зимние вечерние посиделки у камина, летние прогулки жарким днем в лесу Наннели, чудесные моменты на фоне цветущей весны или золотой осени, когда они сидели бок о бок в рощице у лощины, слушая песню майской кукушки или вкушая дары сентября: орехи и спелую ежевику – десерт, приготовленный самой природой. Каролина с утра собирала их в корзиночку и прикрывала зелеными листьями и цветами, чтобы днем угощать Мура, кладя ему в рот ягодку за ягодкой и орешек за орешком, как птичка кормит своего птенца.

Роберт будто стоял перед ней во плоти: она слышала его голос, ощущала ласковые прикосновения. Однако эти несбыточные мечты быстро разбились о реальность. Картинка потускнела, голос затих, видение улетучилось, и на лбу, где минуту назад горел отпечаток его губ, теперь чувствовался холод, будто на него упала капля дождя со снегом. Каролина вернулась с небес на землю: вместо леса в Наннели июньским днем она увидела свою тесную комнатку, вместо пения птиц в рощах услышала стук капель по стеклу, вместо дуновения южного ветерка раздался стон заунывного восточного ветра; вместо общества Мура осталась лишь ее собственная тусклая тень на стене. Отвернувшись от бледного призрака с поникшей головой и бесцветными локонами, Каролина присела – беспокойную ходьбу сменило бездействие, вполне созвучное упавшему настроению, – и сказала себе: «Вероятно, я проживу лет до семидесяти. Судя по всему, здоровье у меня хорошее и впереди полвека земного существования. Чем же занять эти годы? Что мне делать, чтобы заполнить все то время, которое простирается между днем сегодняшним и могилой?»