Колокольчик прозвенел еще раз, и мисс Килдар вышла из комнаты.
Глава 29. Луи Мур
Луи Мур привык к спокойной жизни. Будучи и сам по натуре спокойным, он мирился с подобным существованием лучше других людей. Благодаря собственной обширной вселенной, заключенной в голове и сердце, Луи Мур терпеливо переносил вынужденное заточение в тесном и тихом уголке реальности.
Как тихо в Филдхеде нынешним вечером! Все, кроме Луи Мура, отправились в Наннели – мисс Килдар, семейство Симпсон и даже Генри. Сэр Филипп звал их весьма настойчиво, хотел познакомить со своей матерью и сестрами, которые приехали погостить. До чего же любезный джентльмен этот баронет: он и учителя пригласил! Но учитель скорее бы согласился на встречу с духом графа Хантингдона и его развеселой свитой под сенью самого древнего, кряжистого и старого дуба в наннелийской чаще, и, уж конечно, охотнее назначил бы свидание призрачной аббатисе или бледной тени монахини среди сырых, замшелых развалин их бывшей обители, сокрытых в лесной глуши. Сегодня вечером Луи Мур жаждет компании, однако его не прельщает ни общество юнца баронета, ни его благодушной, но строгой матери, ни высокородных сестер, ни кого-либо из Симпсонов.
Ночь неспокойна: осеннее противостояние не хочет уходить без грозы. Днем лил дождь, сейчас закончился, огромная мрачная туча рассеялась, и ее обрывки несутся по небу, заслоняя его глубокую синеву, а в высоте завывает и стонет ветер, предвещая бурю. Великолепная луна сияет и радуется свирепому вихрю, словно отвечая любовью на его яростные ласки. Пастух Эндимион не ждет ночью свою богиню: в горах нет стад, и это хорошо, потому что сегодня она принадлежит Эолу.
Сидя в классной комнате, Луи Мур слушал, как завывает ветер, как он колотится в крышу и окна со стороны фасада. В этом уголке дома было спокойно и тихо, но Мур не хотел отсиживаться в укрытии.
«Все парадные комнаты пусты, – сказал он себе. – А мне до смерти надоела эта клетка».
Он встал и направился туда, где окна были шире его крохотных, заслоненных ветвями окошек, чтобы полюбоваться серебристыми отблесками темно-синих небес и стремительными видениями осенней ночи. Луи не взял свечу, лампа или огонь камина тоже не понадобились: мерцающий свет луны заливал стены и пол комнат, несмотря на бегущие по небу облака.
Луи прошел по всему дому. Казалось, он следует из комнаты в комнату за каким-то призраком. В дубовой гостиной остановился. Здесь было гораздо уютнее, чем в мрачном и холодном зале с отполированной мебелью: в камине жарко пылал огонь, от раскаленных углей исходило приятное тепло, возле коврика перед каминам стоял небольшой рабочий столик, рядом с ним – кресло.
Сидит ли в том кресле призрак, за которым так долго следовал Луи? Наверняка вы бы так и подумали, если бы увидели, с каким видом Мур стоит перед креслом. Глаза учителя заинтересованно блестят, лицо оживилось, словно он наконец-то отыскал в пустом доме живое существо и вот-вот с ним заговорит.
Луи осматривается. На спинке кресла висит маленькая атласная сумочка. Секретер открыт, ключи в замке. На самом виду лежит хорошенькая печать, серебряная ручка с пером, зеленый листик с несколькими спелыми алыми ягодами, изящная и чистая дамская перчатка – все эти вещицы придают столу живописность, пусть и слегка неряшливую. Аккуратность запрещает мелочам портить общие впечатления и убирает каждую на свое место, однако именно они добавляют картине очарования.
– Повсюду ее следы, – произнес он. – Здесь была она, прекрасная и беспечная. Ее позвали, она, конечно, поспешила на зов и забыла вернуться, чтобы привести свой стол в порядок. Почему в каждом ее следе столько очарования? Откуда у нее этот дар – оставаться прелестной даже в небрежности? Она всегда дает повод, чтобы ее побранили, но на нее невозможно сердиться. Если возлюбленный или муж вдруг вспылит не на шутку, то все равно не устоит и осыплет ее поцелуями. Да и как же иначе? Лучше полчаса спорить с ней, чем целый день восхищаться достоинствами другой женщины. Неужели я бормочу вслух? Начал разговаривать сам с собой? Сейчас же замолчи!
И он замолчал. Постоял немного, размышляя, потом стал устраиваться, чтобы провести уютный вечер.
Луи опустил шторы на широком окне, и луна-правительница скрылась вместе со своим звездным двором и армией. Затем добавил топлива в жаркое, прожорливое пламя и зажег одну из двух свечей на столе. После этого пододвинул к столу другое кресло, поставив его напротив первого, и сел. Вытащил из кармана небольшую, но пухлую записную книжку, достал карандаш и начал писать неразборчивым, убористым почерком. Подойди поближе, читатель, не бойся! Встань за его спиной и прочитай неровные строки:
«Сейчас девять часов, экипаж вернется не раньше одиннадцати, я уверен. Значит, до одиннадцати я совершенно свободен, могу сидеть в ее комнате напротив ее кресла, облокотившись о ее стол, и думать, что все тут напоминает о ней.
Раньше мне нравилось одиночество – я представлял его молчаливой, строгой, прекрасной нимфой, ореадой, которая спускается ко мне с гребней далеких гор. Одежды ее сотканы из голубого горного тумана, в дыхании – свежесть ветра, а в облике – величавая красота горных вершин. В то время я принимал ее спокойно и безмятежно; казалось, у меня легче на сердце, когда она со мной – безмолвная и великолепная.
Но с того дня, как я пригласил Шерли в классную комнату, когда она пришла и села рядом со мной, рассказала о своих тревогах, попросила о помощи и воззвала к моей силе, – с той минуты я возненавидел одиночество. Холодная абстракция, бесплотный скелет, дочь, мать и подруга смерти!
Как радостно писать о том, что так близко и дорого сердцу! Никто не отнимет у меня эту книжицу, а благодаря карандашу я могу доверить ей все, что хочу, даже то, в чем не смею признаться ни одному живому существу, поведать самые потаенные мысли, которые никогда не осмелюсь произнести вслух.
С того вечера мы почти не виделись. Однажды, когда я находился один в гостиной – искал там забытую Генри книгу, – Шерли вошла, уже одетая для концерта в Стилбро. Робость – ее робость, не моя – разделила нас, будто серебристая завеса. Я много слышал и читал о девичьей скромности, но, если не опошлять эти слова и использовать их к месту, они весьма хороши и точно отражают суть. Увидев меня, она застенчиво и уважительно поклонилась и отошла к окну, а я подумал, что на ум приходит только одно: непорочная дева. Для меня Шерли сама нежность и очарование в ореоле девичьей чистоты. Может, я самый глупый из мужчин, а вдобавок еще и самый обычный, но, если честно, ее застенчивость тронула меня до глубины души, пробудив самые возвышенные чувства. Признаюсь, вид у меня тогда сделался совершено дурацкий, но когда она опустила голову и отвернулась, чтобы скрыть румянец смущения, я, признаюсь, почувствовал себя на седьмом небе от счастья.
Знаю, это болтовня мечтателя, грезы восторженного романтического безумца. Да, я грежу, и время от времени буду грезить. Как же я смогу удержаться, если Шерли вдохнула романтику в мою скучную жизнь?
Порой она бывает сущим ребенком! Сколько в ней простодушия и наивности! Как сейчас вижу ее взгляд: она смотрит мне в лицо, умоляет не оставлять ее и требует, чтобы я пообещал дать ей сильный наркотик. Она признается мне, что не так уж и сильна, и ей вовсе не безразлично людское сочувствие, как все считают. Вижу слезы, украдкой капающие с ее ресниц. Шерли сказала, что я считаю ее ребенком, но ведь это правда. Вообразила, будто я ее презираю. Надо же, презираю! Как невыразимо сладостно было ощущать себя рядом с ней и в то же время выше ее, сознавать, что имеешь право и можешь поддержать ее, как муж должен поддерживать жену.
Я преклоняюсь перед совершенством Шерли, но сближают нас ее недостатки, или, по крайней мере, слабости: именно они помогли ей воцариться в моем сердце, внушили мне любовь. И ценю я их по самой эгоистичной, хотя и вполне понятной причине: ее недостатки – это ступени, по которым я могу подняться над ней. Если бы она возвышалась совершенной искусственной громадой с гладкими склонами, куда бы могла ступить нога? Но недостатки Шерли образуют естественный холм с ложбинами и мшистыми уступами, – его склон так и манит подняться к вершине, и тот, кто ее достигнет, будет счастлив!
