Девушка сидела и ждала. Тело словно застыло, но душа бодрствовала; мыслей не было – только чувства, надежд тоже не было – одни желания; она ничего не планировала, а только предвкушала. Она ощущала безграничное могущество Земли, неба и ночи. Ей казалось, будто она находится в самом сердце мира, позабытая всеми частица жизни, одухотворенная искра, что нечаянно оторвалась от великого костра мироздания и теперь одиноко мерцает, прежде чем исчезнуть в черной бездне.

«Неужели мне суждено догореть и погибнуть? – спрашивала она себя. – Неужели мой живой огонек никого не согреет, не осветит путь и никому не понадобится? Неужели так и останется единственной звездочкой на еще пустом небосводе? Не станет путеводной звездой для странника или пастуха и не явит пророческий знак для провидца или жреца? Неужели я угасну без цели?»

Так вопрошала она, озаренная внезапным светом мысли, и ее переполняла могучая, деятельная жизнь. Что-то внутри бурлило и рвалось наружу, божественные силы рвались на свободу, но к чему их приложить?

Она подняла голову к ночи и небесам – ночь и небеса ответили на ее взгляд. Она нашла берег, холм, струившуюся в тумане реку – все отзывалось, говорило с ней вещими голосами. Она слышала, трепетала, но не могла понять. И тогда воздела сложенные руки и вскричала:

– Утешение, назидание, помощь – придите!

Никто не ответил.

Упав на колени, девушка смиренно ждала, устремив взор ввысь. Небо над ней безмолвствовало, торжественно сияли звезды, далекие и чужие. Но вот в ее измученной душе словно лопнула натянутая струна: ей показалось, будто Некто в небесной выси смягчился и ответил. Бесконечно далекий, он приблизился, и она услышала, как Безмолвие заговорило. Заговорило без слов, лишь один-единственный звук раздался во тьме. Этот прекрасный, глубокий и мягкий звук повторился вновь, похожий на рокот далекой грозы, и сумерки дрогнули.

Еще раз – гармоничные раскаты прозвучали отчетливее, глубже и ближе.

Еще! И наконец ясный голос донесся с небес:

– Ева!

Да, ее звали Евой, и у нее не было другого имени. Она поднялась с колен.

– Я здесь.

– Ева!

– О, ночь! – Кто еще, кроме ночи, мог говорить с ней? – Я перед тобой!

Голос спускался все ближе к Земле.

– Ева!

– Господи! – вскричала она. – Взгляни на рабу свою!

Она верила, ведь все племена поклонялись каким-либо богам.

– Я иду к тебе, Я – Утешитель!

– Иди скорее, Повелитель!

Ночь озарилась надеждой, воздух затрепетал, полная луна поднялась в небо и засияла, но в ее свете девушка никого не увидела.

– Склонись ко мне, Ева! Пади в мои объятия, отдохни у меня на груди!

– Я склоняюсь, Незримый, но Ощутимый! Кто ты?

– Ева, я принес тебе живительный напиток с небес. Испей же из моей чаши, дочь человека!

– Я пью. Словно сладчайшая роса вливается в мои уста. Она оживляет иссохшую душу и утоляет печали. Мои муки и сомнения вдруг исчезли. Даже ночь стала иной! Лес, холм, луна и бескрайнее небо – все изменилось!

– Да, и теперь навсегда. Я снял с твоих глаз пелену и рассеял мрак. Освободил тебя из оков! Очистил твой путь, убрал с него камни. Я наполнил собой пустоту. Сделал своей затерянную крупицу жизни. Забрал забытый огонь души, теперь он мой!

– О, бери меня! Возьми и душу и тело! Это Бог!

– Это сын Бога – тот, кто чувствует божественную искру в переполняющей тебя жизни. Потому он и хочет соединиться с тобой, взлелеять эту искру, чтобы она не угасла безвозвратно.

– Сын Бога! Неужели я твоя избранница?

– Ты одна на этой земле. Я увидел, как ты прекрасна, и понял, что ты предназначена мне. Ты моя, и только мне дано спасти тебя, поддерживать и оберегать. Узнай: я – Серафим, которого на земле зовут Разум.

– Мой славный жених! Свет дня, посланный с небес! Наконец-то у меня есть все, чего только могла я желать. На меня снизошло откровение: невнятный шепот, который слышался мне с самого детства, смутные предчувствия сегодня стали понятными. Ты тот, кого я ждала. Возьми же свою невесту, рожденный Богом!

– Непокоренный – я сам беру то, что принадлежит мне. Не я ли похитил с алтаря пламя, что осветило все твое существо, Ева? Приди же вновь на Небеса, откуда тебя изгнали!

Незримая, но могучая сила подхватила ее, как овечку в загоне, голос нежный, но всеохватывающий проник в ее сердце, словно музыка. Ева никого не видела, но ее душу и разум заполнило ощущение безмятежности чистого неба, мощи царственных морей, величия звездных миров, энергии противоборствующих стихий, вековечности несокрушимых гор. И над всем этим победно воссияла героическая Красота, перед которой, как перед божественным солнцем, отступали ночные тени.

Так человечество соединилось с Разумом.

Кто знает, что было потом? Кто опишет их союз, поведает о всех радостях и горестях? Кто расскажет о том, как Он, когда Бог посеял вражду между Ним и женщиной, затаил злобу и замыслил порвать священные узы и опорочить их? Кто знает о долгой борьбе Серафима и Змия? О том, как Отец Лжи сумел смешать добро со злом, добавить тщеславие к мудрости, боль – к наслаждению, низость – к величию, отравить страсть? Как сопротивлялся ему «отважный Ангел»^[107], не поддаваясь врагу и отражая его атаки? Сколько раз снова и снова пытался он отмыть оскверненную чашу, возвысить приниженные чувства, облагородить извращенные порывы, отыскать скрытую отраву, отвести непонятные соблазны – и очищал, оправдывал, отстаивал и сберегал свою жену? Кто поведает о том, как верный Серафим благодаря терпению, силе и непревзойденному совершенству, полученному от Бога, Творца своего, сражался за человечество в течение многих веков, а когда наконец настал последний час и Смерть костлявой рукой преградила Еве путь к вечности, Разум не выпустил из объятий свою умирающую жену, помог ей пройти через предсмертную агонию и, торжествуя, вознес ее в свой родной дом на Небесах? О том, как вернул Еву ее Творцу, Иегове, и как ангелы и архангелы увенчали ее короной бессмертия? Кто сумеет все это описать?»

– Я так и не исправила это сочинение, – промолвила Шерли, когда Луи Мур замолчал. – Вы исчеркали его вдоль и поперек, но что означают эти неодобрительные линии, я до сих пор не понимаю.

Она взяла с письменного стола учителя карандаш и стала рассеянно рисовать на полях книги листочки, фрагменты колонн и крестики.

– Вижу, что, может, вы и подзабыли французский, но привычки французских уроков остались, – заметил Луи Мур. – Когда вы здесь, моим книгам по-прежнему угрожает опасность. Скоро мой заново переплетенный Сен-Пьер станет похожим на моего Расина: мисс Килдар изрисует все страницы.

Шерли выронила карандаш, словно он обжег ей пальцы.

– Скажите, почему вам не понравилось мое сочинение? – спросила она. – Там были грамматические ошибки, или вас смутило содержание?

– Я никогда не говорил, что подчеркивал ваши ошибки. Это вы так решили, а я не стал с вами спорить.

– Что же означают эти линии?

– Теперь уже не важно.

– Мистер Мур! – воскликнул Генри. – Пусть Шерли прочитает нам какое-нибудь стихотворение из тех, что когда-то так хорошо читала наизусть!

– Ну что же, если просить, то я бы выбрал «Le Cheval dompté»^[108], – произнес Мур, затачивая перочинным ножом карандаш, грифель которого мисс Килдар совсем затупила.

Шерли отвернулась; было видно, как вспыхнули ее шея и нежное лицо, не прикрытые вуалью длинных локонов.

– Смотрите, сэр, она не забыла то происшествие! – весело заметил Генри. – До сих пор помнит, что тогда натворила!

Улыбка промелькнула на губах Шерли. Чтобы не рассмеяться, она наклонила голову, прикрыла рот ладонями, и от этого движения локоны вновь рассыпались, скрывая ее лицо.

– Да уж, я в тот день взбунтовалась, – пробормотала она.

– Точно! – подхватил Генри. – Устроила ужасный скандал моему отцу, не хотела слышать ни его, ни маму, ни миссис Прайер, ни кого-нибудь еще, только говорила, что отец тебя оскорбил…