Их беседа с цыганкой оказалась более шумной, чем беседа мисс Ингрэм. Из библиотеки то и дело доносились нервные смешки и легкие вскрики. Минут через двадцать барышни, наконец, ворвались в комнату бегом, вне себя от волнения.

– Она сумасшедшая! – кричали они наперебой. – Она нам сказала такие вещи! Она все знает про нас! – и, задыхаясь, упали в кресла, подставленные им мужчинами.

Когда их начали осаждать вопросами, они рассказали, что цыганка знает, что каждая из них говорила и делала, когда была еще ребенком; она описала книги и украшения, находящиеся у них дома, – например, альбомы, подаренные им родственниками. Барышни уверяли, что она даже угадывала их мысли и шепнула каждой на ухо имя того, кто ей всех милей, а также назвала каждой ее заветное желание.

Мужчины потребовали разъяснения относительно последних двух пунктов. Но, возмущенные такой дерзостью, барышни только краснели в ответ. Мамаши тем временем предлагали им нюхательные соли и обмахивали их веерами, все вновь и вновь напоминая о том, что недаром же их предостерегали от этого необдуманного поступка; более пожилые джентльмены посмеивались, а молодежь усиленно навязывала взволнованным барышням свои услуги.

Среди всего этого смятения я почувствовала, что кто-то коснулся моего локтя, обернулась и увидела Сэма.

– Прошу вас, мисс, цыганка заявила, что в комнате есть еще одна незамужняя барышня, которая у нее не побывала. Она клянется, что не уйдет отсюда, пока не поговорит со всеми. Я думаю, она вас имела в виду, больше ведь никого нет. Что мне сказать ей?

– О, я, конечно, пойду, – ответила я, так как мое любопытство было задето, выскользнула из комнаты, никем не замеченная, ибо все гости столпились вокруг испуганного трио, и быстро притворила за собою дверь.

– Хотите, мисс, – предложил Сэм, – я подожду вас в холле? Если вы испугаетесь, позовите меня, и я войду.

– Нет, Сэм, возвращайтесь на кухню. Я не боюсь.

Я и не боялась, но была очень заинтригована.

Когда я вошла в библиотеку, там царила обычная тишина, а сивилла – если она была сивиллой – сидела в кресле в уютном уголке у камина. На ней был красный плащ и черный чепец, вернее – широкополая цыганская шляпа, подвязанная под подбородком полосатым платком. На столе стояла погасшая свеча. Цыганка сидела, склонившись к огню, и, видимо, читала маленькую черную книжечку, напоминавшую молитвенник; она бормотала себе что-то под нос, как обычно при чтении бормочут старухи, и не сразу прекратила свое занятие при моем появлении. Казалось, она намеревалась сначала дочитать до точки.

Я подошла к камину, чтобы согреть руки, которые у меня несколько озябли в гостиной, так как я сидела там далеко от огня. Теперь я вполне овладела собой; да в облике цыганки и не было ничего, что могло бы смутить меня. Наконец она закрыла книжечку и взглянула на меня. Широкие поля ее шляпы затеняли часть лица, однако я увидела, когда она подняла голову, что лицо у нее очень странное: оно было какое-то и коричневое и черное. Растрепанные космы волос торчали из-под белой повязки, завязанной под подбородком и закрывавшей массивную нижнюю челюсть. Ее глаза сразу встретились с моими; они смотрели смело и в упор.

– Что ж, вы хотите, чтобы я и вам погадала? – сказала она голосом столь же решительным, как и ее взгляд, и столь же резким, как ее черты.

– А это уж ваше дело, матушка: хотите – гадайте, хотите – нет. Но только предупреждаю вас, что я в гадание не верю.

– Вот дерзкая барышня! Впрочем, так я и ожидала! Я знала это уже по вашим шагам, только вы порог переступили.

– Разве? У вас тонкий слух.

– Да. И тонкое зрение, и ум.

– Все это вам нужно при вашем ремесле.

– Нужно, особенно когда попадется такая особа. Отчего вы не дрожите?

– Мне не холодно.

– Отчего вы не побледнели?

– Я не больна.

– Почему вы не хотите, чтобы я вам погадала?

– Потому что я не настолько глупа.

Старая ведьма захихикала под своей шляпой, затем извлекла коротенькую черную трубку и закурила ее. Покурив некоторое время, она распрямила согнутую спину, вынула трубку изо рта и, пристально глядя на пламя, сказала очень веско:

– А все-таки вам холодно. И вы больны и недогадливы.

– Докажите, – отозвалась я.

– И докажу, несколькими словами! Вам холодно оттого, что вы одиноки, – ваш огонь не соприкасается с другим огнем. Вы больны оттого, что самые высокие и сладостные чувства, дарованные человеку, не знакомы вам. И вы недогадливы оттого, что предпочитаете страдать, но не хотите поманить счастье к себе, да и сами шагу не сделаете ему навстречу.

Она снова сунула в рот коротенькую черную трубку и энергично затянулась.

– Вы можете это сказать каждой девушке, которая живет одна в богатом доме и зависима.

– Сказать-то я могу каждой, но будет ли это верно для каждой?

– Если ее судьба сложилась так же, как моя, – да.

– Если она сложилась так же… но найдите мне еще кого-нибудь, кто очутился бы в вашем положении.

– Нетрудно найти тысячи.

– Ни одной. Ваше положение особое, вы близки к счастью, вам стоит только протянуть руку. Все условия в отдельности налицо, достаточно одного движения, и они соединятся. Судьба разъединила их, но дайте только им сблизиться, и вы узнаете блаженство.

– Я не понимаю ребусов, я в жизни не отгадала ни одной загадки.

– Если вы хотите, чтобы я высказалась яснее, покажите мне вашу ладонь.

– И положить на нее серебро, вероятно?

– Без сомнения.

Я дала старухе шиллинг. Она сунула его в старый носок, который вытащила из кармана, и, завязав его узлом, приказала мне протянуть руку. Я сделала это. Она наклонилась к моей ладони и принялась рассматривать, не касаясь ее.

– Все здесь слишком тонко, – сказала она. – Я не могу гадать по такой руке, на ней почти нет линий. Да и потом – что такое ладонь? Не на ней написана судьба.

– Я согласна с вами, – сказала я.

– Нет, – продолжала она. – Она написана в чертах лица: на лбу, вокруг глаз, в самих глазах, в линиях рта. Станьте на колени, поднимите голову.

– Ага, это уже ближе к делу, – сказала я, исполняя ее приказ. – Скоро я начну вам верить.

Я опустилась на колени в двух шагах от нее. Она помешала угли в камине, вспыхнула багряная струйка огня, но ее лицо оказалось еще в большей тени, мое же было ярко освещено.

– Хотела бы я знать, с какими чувствами вы пришли ко мне сегодня? – сказала она, поглядев на меня некоторое время. – Хотела бы я знать, какие мысли бродят у вас в голове в те часы, когда вы сидите в гостиной, а все эти знатные господа мелькают мимо вас, как тени в волшебном фонаре? Между вами и ими так же мало сочувствия и понимания, как если бы они действительно были бесплотными тенями человеческих существ.

– Я часто чувствую усталость, иногда мне хочется спать, но редко бывает грустно.

– Значит, у вас есть какая-то тайная надежда, которая поддерживает вас и утешает, нашептывая о будущем?

– Нет! Самое большее, о чем я мечтаю, – это скопить денег и со временем открыть школу в маленьком домике, где я буду полноправной хозяйкой.

– Этого слишком мало, чтобы поддерживать бодрость духа. Вы любите сидеть на подоконнике… видите, я знаю ваши привычки.

– Вы узнали их от слуг.

– Ах, как вы проницательны! Что ж, может быть, и от них. Говоря по правде, у меня здесь есть знакомая, миссис Пул.

Услышав это имя, я вскочила.

«Вот как, вы с ней знакомы! – пронеслось у меня в голове. – Ну, тогда тут все-таки не без черта!»

– Не пугайтесь, – продолжало странное создание. – Миссис Пул – надежная женщина, молчаливая и спокойная. На нее вполне можно положиться. Но я спросила вас о другом: когда вы сидите на подоконнике, неужели вы только и думаете что об этой вашей будущей школе? Не испытываете ли вы интереса к кому-нибудь из гостей, сидящих на диванах и креслах перед вами? Нет ли среди них одного лица, за выражением которого вы наблюдаете? Одной фигуры, за движениями которой вы следите хотя бы из любопытства?