— Я просто не представляю, что должно произойти, чтобы Вовка туда вошёл, — говорила она. Таня кивала, соглашалась, а через пять минут всё начиналось по новой. Как хорошо, что Юле ничего не нужно было прятать — платье и туфли для неё они покупали с Иваном вместе.

Свадьба была шумная и пышная — такая, о которой можно только мечтать. Красавица невеста, под стать ей жених, да и свидетели не уступали.

Танина мама плакала во время регистрации, а Юля смотрела и удивлялась: молодые же будут жить с ними, и для Черниковых практически ничего не изменится. Вовка замечательный, от него проблем точно ждать не стоит.

А ещё Юля немножко завидовала подруге. Ей тоже очень хотелось замуж…

* * *

Видеть Юлю рядом с каким-то хмырём, другом со стороны жениха, Ивану было просто невыносимо. А тот ухаживал за ней, то ли по протоколу мероприятия, то ли потому что девочка ему понравилась. Они даже танцевали. Вышли на танцпол вслед за женихом и невестой, и этот хмырь прикасался к Юле, прижимал к себе в танце, что-то шептал на ухо, а она улыбалась…

Сегодня она казалась Ивану особенно красивой. А её улыбка вообще была бесподобной. Его любимая дарила улыбку всем, кроме него. Но когда Юля взглянула в его сторону, Иван увидел, что её глаза полны грусти.

И в этот момент он готов был выполнить любое её желание. Эх, поскорее бы скинуть оковы, чтобы иметь возможность быть рядом с любимой женщиной на законных основаниях.

Часть 31

Юля только что прибежала на работу после занятий, не забыв заглянуть в столовую, где милая буфетчица оставила ей пять порций пюре с котлетами. Переступив порог отделения, в первую очередь направилась в кабинет заведующего — кормить. Ивана на месте не оказалось. Юля поставила контейнер с едой на стол и заметила сложенную газету. Это оказался последний номер «Правды», которую она читала раз в неделю только для политинформации. Но сейчас от нечего делать Юля взяла газету в руки, развернула и ахнула: прямо на первой странице была фотография Соколовского. Естественно, статью о нём она не могла оставить без внимания.

«Самое сложное — когда хочешь помочь человеку, а не можешь. Бывают травмы, заболевания, состояния несовместимые с жизнью. Пытаешься что-то сделать, но, к сожалению, не всё в наших силах. Это и есть самое сложное — пережить момент, когда ты сделал всё, но не спас, не помог… Это миф, что врачи ничего не чувствуют. К смерти нельзя быть равнодушным. Душа врача не черствеет, она просто изначально либо есть, либо её нет. Наверное, это самое тяжёлое в нашей профессии — осознание, что не всегда можно человека спасти. Вот представьте: поступает по скорой тяжёлый пациент, ты борешься за его жизнь, иногда по нескольку часов, но все твои попытки помочь не дают результата, и ты прокручиваешь в голове всё снова и снова, ищешь ошибки, недочёты и думаешь, что упустил. А когда человек выживает, выздоравливает — это удовлетворение, радость…»

Юля держала в руках газету и перечитывала статью об Иване снова и снова. Как же хорошо и правильно он сказал. Она испытывала ни с чем не сравнимую гордость, потому что этот человек — её человек. Самый лучший, самый любимый, и вообще, во всём самый-самый!

Юля решила, что ей нужно срочно купить этот номер газеты, а то и не один. Пусть лежат дома, чтобы и самой время от времени перечитывать, а позже детям показывать — на фото Иван был таким красивым… Мысль о детях её не напрягла и не испугала, хотя с Иваном они ещё об этом не говорили.

Юля аккуратно положила газету на стол фотографией кверху, а сама побежала в соседний корпус в киоск “Союзпечати”.

* * *

Иван вышел из операционной. Хотелось сесть, вытянуть ноги и закрыть глаза хоть на несколько минут. День сегодня какой-то сумасшедший. Четыре операции подряд и все тяжёлые, особенно вот эта. Тяжёлая и бесполезная, потому что брюшную полость вскрыли, вычерпали вязкую, невероятно зловонную желеобразную субстанцию, продуцируемую разлагающейся опухолью, оценили степень поражения кишечника, печени, поджелудочной железы и брюшины, промыли раствором сулемы и зашили. Всё. Сколько проживёт его пациентка и что он скажет родственникам — вот в чём вопрос. А ведь у неё ребёнок маленький совсем, да и женщина молодая, сорока ещё нет.

Голова гудела, поясницу он просто не чувствовал, и этот ужасный запах пропитал его, кажется, насквозь. Надо срочно принять душ. Вслед за ним в душевую вошёл его ассистент.

— Зря мы её вскрыли, — произнёс он.

— Зря… — ответил Иван. — Но кто ж знал, мы на холецистит шли.

— Ага, но ты решил делать срединную лапаротомию, как чувствовал.

Иван не ответил. Вытерся больничным полотенцем, оделся и пошёл к себе. Дверь в кабинет оказалась открыта. Он удивился, но вспомнить, запирал ли её на ключ, не смог. Возможно, что сам забыл второпях.

Войдя в свой собственный кабинет, Иван остолбенел, ему даже показалось, что он перепутал отделения и вошёл не в свой кабинет. Но нет, кабинет был совершенно точно его: в стеллаже стояли именно его книги по хирургии, и продавленный диван с царапиной на подлокотнике ни с каким другим перепутать невозможно. И стол его, но за ним почему-то сидела Светлана, а перед ней стоял открытый контейнер, в котором Юля приносила ему еду. И почему-то Светлана за обе щёки уплетала его котлеты!

— Что ты здесь делаешь? — возмутился Иван, позабыв про удивление.

— Ем, — совершенно спокойно произнесла она. — Кстати, очень неплохо, хоть и из столовой. Котлеты вообще супер, а вот в пюрешку можно было масла добавить.

— Ты, случайно, не приборзела? — поинтересовался он совершенно спокойно, а на её лице расцвела ехидная улыбка.

— А что, нельзя? Ванечка, я не к чужому человеку в гости зашла, а к собственному мужу. А тут такая роскошь и явно твоя. Так почему я не могу взять то, что принадлежит тебе? Я голодная после работы, а ты глава семьи, который обещал меня холить и лелеять, но, вот беда, обещания не сдержал. И всё, что я могу от тебя взять, это пара котлеток. Не беспокойся, любимый, я тебе две оставила. Знаешь, в твоём возрасте много есть вредно, можно форму потерять. — Света промокнула рот салфеткой и демонстративно положила её запачканной стороной прямо на портрет Ивана в газете.

— Ну ты и стерва, — произнёс он.

— Так ты меня за мою стервозность и любил, именно за то, что ниц перед твоей смазливой мордой не падала. А теперь ты меня любить будешь за то, что позволяю общаться с сыном. Думаешь, он в восторге от твоих похождений?

— А от твоих?

— А я раскаялась и исправилась. Раскаявшийся грешник — почти святой. — Она усмехнулась. — В общем, Ванечка, кончай бузить и возвращайся в лоно семьи, а я сама тебе котлетки покупать стану, правда, не в таком количестве, лишних денег на откорм борова у меня нет, но парочку на ужин, так и быть, получишь. — Она встала из-за стола и поглядев на испорченную газету, сделала вид, что раскаялась. — Прости, я тут твою рожу слегка испортила.

С этими словами она подхватила сумочку и направилась к двери. Проходя мимо Ивана, она чмокнула его в щёку. Он непроизвольно потёр рукой то место к которому прикоснулись губы Светланы, и на пальцах остался жирный алый след.

— Добрый вечер, Юленька, — услышал он за спиной голос жены. — Спасибо за ужин.

Иван выскочил в коридор и наткнулся на ошарашенную Юлю. Схватил её за плечи и, глядя в глаза, произнёс:

— Это не то, что ты думаешь.

Она не отвела взгляд, только повела плечами, скидывая его руки.

— Иван Дмитриевич, у вас помада на щеке, сотрите, а то неудобно как-то, а я пойду работать, мне пора. И ещё. Статья мне очень понравилась, я даже себе газеты купила.

С этими словами Юля ушла, а Иван устало прислонился к стене. Надо бы побежать, догнать её, объяснить всё, но сил совершенно не было. Потом, всё потом… Но дежурство выдалось редкостно тяжёлым. Иван видел Юлю в операционной ещё трижды, даже провёл с ней в одном помещении несколько часов, но от этого легче не становилось. Поговорить им не пришлось, а под утро он просто вырубился, едва присев на диван, а когда проснулся — уже начинался рабочий день и Юля убежала на занятия.