Иван говорил всё это, сидя рядом с сыном на тахте и обнимая его за плечи.

— Пап, у меня каникулы и я так по тебе скучаю, ну хоть иногда приезжай после работы сюда, — со слезами на глазах попросил Артём.

— Ну что ты расплакался, как маленький, — улыбаясь, чтобы не показать, как ему тошно, вытирал Иван слёзы сыну. — Обещаю, что буду приезжать так часто, как смогу.

Уделить сыну много времени он не смог, но Артём счастлив был даже той малости, что провёл с ним — Иван это видел. Играя с сыном, Иван совсем забыл, что собирался на работу, но в дверях появилась Светлана и сообщила, что звонили с больницы, его уже ищут, у них аврал.

Попрощавшись с родителями и Светланой, он отправился на автобусную остановку и чуть не околел в ожидании автобуса, даже была мысль вернуться в тёплую родительскую квартиру. Но, к его счастью, минут через десять около него остановилась машина, и сидевший за рулём мужчина, спросив, куда ему надо, предложил подвезти, потому что тоже ехал в сторону центра. Иван с опаской устроился в салоне, принюхиваясь, однако случилось настоящее новогоднее чудо — трезвый водитель первого января.

Дальше по накатанной: добрался до больницы, переоделся, спустился в приёмный покой и вызвал дежурную сестру своего отделения, чтобы узнать, что в его вотчине делается.

Вот она и доложила Ивану что Юля проплакала всю новогоднюю ночь и в результате у неё поднялась температура. Он поспешил в палату к Юле, чтобы осмотреть её и понять причину ухудшения состояния, хотя уже догадывался в чём дело — та же медсестра сообщила, что вчера вечером к Юле приходила её мать, а значит, выложила абсолютно всё о состоянии бабушки. Он бы с радостью посидел рядом со своей юной пациенткой и попытался бы её успокоить, но, к сожалению, это было невозможно. Поэтому, поменяв в назначениях один антибиотик на другой и дождавшись, пока Юля уснёт, Ивану приступил к своим непосредственным обязанностям.

Занимаясь приёмом больных, толпящихся в коридоре приёмного покоя, он всё время думал о Юле. Хорошо, если Наталья Викторовна не додумалась вчера обвинить дочь в случившемся с бабушкой, а то с неё станется. Он помнил, как на утро после операции Юли она говорила, что мать парализовало исключительно потому, что Юля вовремя не вернулась домой, дескать у бабушки поднялось давление, из-за того, что, она за внучку волновалась. Он помнил, как хмыкнул на это Лапин. Но всё встало на свои места после того, как Иван побывал у Лапиных дома. Попал он туда по собственной инициативе, вызвался обработать пролежни Зинаиде Константиновне. Пришёл по адресу, написанному Лапиным на листочке из тетради. А как вошёл в квартиру, обалдел от увиденного. Ведь одно дело наблюдать за аналогичным в больнице, и совсем другое — дома у коллеги, дочка которого лежит после операции у тебя в палате.

Понятно, что уход за лежачей больной тяжёл и однообразен. Наталья с Александром старалась облегчить состояние Зинаиды Константиновны всеми возможными способами, но сил не хватало. Каждое утро её кормили, мыли, давали судно, опять мыли, делали массаж, обрабатывали пролежни, переворачивали. Вечером кормили, снова меняли ей положение и протирали. Пелёнки и постельное бельё ежедневно стирали. Бабушка выглядела чистенькой и аккуратной, но запах гноя и разложения в комнате всё равно стоял. После инсульта к нему естественно прибавились запахи мочи и кала, потому что она перестала себя контролировать.

И вот сюда должна вернуться Юля после выписки из стационара?! Это было немыслимо.

Соколовский сделал для Зинаиды Константиновны всё, что было в его компетенции, и не удержался от вопроса чете Лапиных, куда они собираются забрать дочь после выписки. Конечно, это было не его дело и выяснять это он не имел никакого права, но позволить девочке находиться в одной комнате с бабушкой он не мог.

Наталья Викторовна промолчала, а вот Александр Васильевич ответил, что думает над одним вариантом. Он не озвучил его, но Наталья тут же завелась, утверждая, что восемнадцатилетнюю девочку нельзя отпускать жить отдельно от родителей, потому что она ещё слишком мала и может случиться всё, что угодно.

Ивану это показалось глупым, он уж было раскрыл рот, чтобы озвучить свои мысли, но вместо него заговорил Александр Васильевич.

— Наташа, Юлькины ровесники и сокурсники преспокойно живут в общежитии и учатся не хуже местных, — пожав плечами, произнёс он. — Я считаю, что накормить и проконтролировать дочь, если она будет ночевать в соседнем подъезде, мы всегда сможем.

Иван не стал слушать, чем всё закончится, засобирался уходить, но Наталья Викторовна его не отпустила, пока не накормила. Кстати, готовила она замечательно, Иван даже добавки попросил, а она улыбалась, воспринимая это как высшую похвалу.

Вчера по дороге к родителям он думал именно о Наталье Лапиной. Ведь если дать ей возможность отдохнуть, прийти в себя, то она станет милой и очень приятной женщиной. И ведь у неё есть всё, что нужно человеку для счастья: очень положительный муж, красавица и умница дочь, а счастья нет, что невооружённым взглядом видно. Для неё счастье — это непозволительная роскошь, хотя вот оно, рядом — только руку протяни. Да даже не руку, просто позволь себе быть счастливой. Просто и сложно одновременно, потому что мешают комплексы, убеждения, правила, то что навязано извне, той же матерью, которая говорить не может, а всех окружающих прогнула под себя. Это ж надо такое придумать, что внучка, которая не пришла вовремя с учёбы, является причиной гипертонического криза, паралича и должна испытывать по этому поводу неподдельное всепоглощающее чувство вины. То есть права сходить в кино, библиотеку, на дискотеку, посидеть с подружкой в кафе и съесть мороженое у неё нет, потому что есть бабушка и её правила. И всё началось не сегодня и не вчера, и не с того момента, как Зинаида Константиновна сломала шейку бедра. Всё началось раньше — с того момента, как Юля произнесла первое слово. Ему почему-то показалось, что первым словом у Юли должно было быть “баба”, а никак не “мама”, иначе катастрофа. Но страшно другое — Юля испытывала это самое чувство вины.

Приняв пять лёгких пациентов и оформив одну желчнокаменную болезнь в стадии обострения в стационар, Иван собирался подняться к себе в отделение, сделать обход и взять Юлю на перевязку. Но его планы нарушила скорая, доставившая мужчину с ножевым ранением брюшной полости и массивной кровопотерей. Естественно, тот был в состоянии алкогольного опьянения. Это сегодня уже порядком поднадоело, Иван и сам уже чувствовал себя слегка нетрезвым, надышался. Но больных выбирать не приходится, и он пошёл готовиться к операции.

Часть 13

Настроение у Юли было хуже некуда, она прокручивала в голове ситуацию с бабушкой и винила себя во всём. Если бы она в тот день пожаловалась на плохое самочувствие с самого утра, то могла бы не пойти на лекции, и тогда вовремя померила бы давление бабуле, дала бы таблетку, позвонила бы папе. Логически всё так, но Юля прекрасно понимала, что жизнь не терпит сослагательного наклонения и все её «если» разбиваются о реальность. И даже если бы она не пошла в институт, то её аппендикс мог лопнуть дома, и никто бы не вызвал скорую и посчастливилось бы ей выжить — никому не известно. А ещё папа, услышав её жалобы, мог с самого утра отправить её в хирургию, и бабушке бы всё равно никто не помог…

Эти мысли крутились в голове до самого обеда, до тех самых пор, пока к ней не пришёл папа. Сегодня у него было совсем мало времени. Он чмокнул её в щёку, спросил как дела, а потом убежал, потому что дежурил. Часа через два папа вернулся и принёс бутылку «Боржоми». Пощупав Юле лоб, очень встревожился и спросил, как давно у неё поднялась температура. Юля пожала плечами, целый день ей было жарко и душно, про температуру она даже не подумала. Папа велел побольше пить, обещал переговорить с дежурным врачом и зайти попозже ещё раз.

Дежурный врач пришёл сразу после отца, сделал перевязку, сказал, что шов чистый, а температура поднялась, скорее всего, на нервной почве. Больше Юля его не видела. Она дремала до самого вечера, находясь то ли в полусне, то ли в полуобмороке. К вечеру ей стало немного лучше и она обнаружила, что у неё появилась соседка. Новенькая представилась Валей. Она всё время стонала от боли, держась за правый бок. Юле тоже было не до общения, но соседке она обрадовалась — всё не одна, уже не так страшно.