Ко второй паре неприятные ощущения в животе возобновились, даже отпрашиваться в туалет пришлось. И это с зачёта! Но что поделаешь, когда тошнит. Опорожнив желудок, Юля разжевала две таблетки анальгина с четырьмя но-шпы. Во рту всё онемело, а отвратительный вкус вызвал новый приступ тошноты.

— Юль, тебе плохо? — участливо спросила непонятно откуда появившаяся в туалете Таня. Юле было так нехорошо, что она даже не заметила, как та вошла.

— Тошнит, живот болит, — ответила Юля, тяжело дыша. — Цикл сбился, наверно. Так не вовремя всё, так не вовремя, — посетовала она.

— Как говорит мой папа, происходит только то, что должно происходить. Все начинается вовремя. И заканчивается тоже.

Юля вымученно улыбнулась.

— Шутник твой папа, я надорвалась, наверное, бабушку таскать приходится, а она не пушинка.

— Давай после пар к врачу сходим, — предложила Таня. — Меня, кстати, препод тебе на помощь послал, считает, что зелёный оттенок щёк и тёмные естественные тени под глазами тебя не красят.

— Пошли на занятие, нам сдавать ещё, — обречённо махнула рукой Юля.

Она сдала зачёт, хотя и не так хорошо, как могла бы, но это было не важно, боль в животе не проходила, а наоборот — усиливалась. Ещё одну пару Юля просто не выдержала бы, а потому решила отпроситься.

Но преподаватель латинского языка отпустила Юлю только с условием предоставления справки из студенческой поликлиники.

— Я не доеду автобусом до этой чёртовой поликлиники, — сказала она подруге. — А денег на такси у меня нет, да и уезжать так далеко от дома совсем не хочется, как потом возвращаться? Мне ведь там не помогут, даже и пытаться не станут. Господи, что же делать? Послезавтра зачёт по латыни. Кто придумал ставить зачёт тридцать первого декабря?

— Ты права, если бы дело было только в справке… но нужна-то реальная помощь, на тебя смотреть страшно, — сочувственно произнесла Татьяна. — Юль, твой отец на работе?

— Конечно, он раньше шести-семи часов домой не возвращается.

— Ну вот и пойдём к нему.

— Тань, он кардиолог, а у меня живот, да и волновать его не хочется, и так проблем хватает. — В этот момент Юля чуть не согнулась пополам от боли.

Таня подхватила её, чтоб та не упала.

— Он может вызвать хирурга на себя… Хотя… — Таня стукнула себя ладонью по лбу. — С таким же успехом мы можем пойти в хирургию. Всё, Лапина, решено, тут рядом совсем, а отца твоего они сами пригласят, если нужно будет.

Кое-как Татьяна довела подругу до приёмного отделения хирургии и, попросив дородную тётку убрать сумку с вещами, усадила её на освободившееся место. Народа, ожидающего осмотра врача, была много, но тут был хоть какой-то шанс на помощь.

— Юлька, жди, я сейчас мигом всё организую.

С этими словами Татьяна скрылась за дверьми кабинета, несмотря на возмущения людей, сидящих и стоящих в очереди. Но вышла она оттуда так же быстро, как вошла, и показав Юльке жест, что всё под конторлем и в порядке, рванула в сторону отделений.

И вдруг случилось чудо. Боль прошла. Юля прислушалась к своим ощущениям — нет, больше ничего не болело и тошнота отступила. Захотелось встать и уйти домой. Сдержало от этого опрометчивого шага Юлю только то, что Танька её потеряет, а поступить так с подругой будет подло. Юля подумала, что надо бы пойти найти её, но хирургический корпус довольно большой, и где находится Татьяна — ей неведомо. Юля попыталась встать и не смогла, теперь болело не только в боку, а везде, и слабость зашкаливала. Ей стало себя так жалко, что она готова была расплакаться. Только это, увы, не поможет.

* * *

Соколовскому жутко хотелось крепкого чая. Кофе он, кажется, за прошедшую ночь перепил, даже вспоминать об этом растворимом пойле индийского производства из коричневой банки было противно. Он вошел в свой кабинет и развалился на стуле. Отдых в несколько минут ему был просто необходим, да и ноги после трёхчасовой операции гудели. До конца рабочего дня оставалось всего каких-то пару часов, а потом… Потом его ждёт нормальный ужин и тёплая родная постель. И никто не посмеет потревожить его до самого утра. Не жизнь, а малина.

Иван налил в литровую банку воды и включил кипятильник. Сейчас насыплет ложечку или две краснодарского красного чая, подаренного одним из пациентов, подождёт минут пять, и можно будет наслаждаться бодрящим ароматным напитком.

Вода забулькала и закипела, но насладиться процессом приготовления чая он не успел, так как дверь его кабинета распахнулась и в неё буквально влетела Татьяна Черникова.

— Иван Дмитриевич, срочно нужна ваша помощь, — пытаясь отдышаться, затараторила она. — Юльке плохо.

— Пальто на диван положи, пока старшая сестра его не увидела. И где сама Юля? — Он пальцем показал, где следует оставить верхнюю одежду, удивляясь, как Таню не тормознули в холле, ведь пальто с огромным воротником из чернобурки висело у неё на руке.

— В приёмном Лапина, у неё тошнота, рвота была и живот болит, короче, все признаки аппендицита, — безапелляционно изрекла Татьяна.

А Иван чуть не подпрыгнул от такой наглости.

— Или перфорация язвы желудка или двенадцатиперстной кишки, или панкреатит, или беременность маточная или внематочная, воспаление придатков или пищевое отравление, или, может быть, болезнь почек. Мала ты ещё, чтобы вот так сходу диагноз ставить, — зло произнёс Соколовский, понимая, что ему не только чай не светит, но и попасть домой через пару часов тоже не получится. — Пошли к твоей Лапиной.

Таня за ним еле поспевала, но Иван Дмитриевич не обращал на это никакого внимания. Все мысли были о Юле. Он, конечно, надеялся увидеться с ней, только не в роли пациентки, а потому злился. Нельзя сказать, что скучал по ней. Нет. Просто, когда вспоминал её, на душе становилось теплее.

Юля поднялась с кушетки, как только завидела его. А он заметил нездоровый румянец, синяки под глазами и расширенные от боли зрачки.

— Совсем плохо, Юль? — спросил, и вдруг, подчиняясь неразумному порыву, обнял, прижал к себе, а она заплакала.

Соколовский чувствовал её страх, смешивающийся с отчаянием, болью, безысходностью и неизвестностью. Неправильным казалось то, что с девочкой из благополучной семьи рядом не было родителей. До Юлиного отца он так и не смог дозвониться: домашний телефон был занят, а рабочий взяла Светлана и сказала, что Лапин давно ушёл домой, там с тёщей что-то случилось.

Вот этого говорить Юле было никак нельзя. Наоборот, требовалось, чтобы она собралась, не раскисала и не жалела себя. Ей предстояла операция, избежать которую не представлялось возможным.

Часть 10

Соколовский всё сидел около койки Юли, смотрел на спящую девушку и думал. Хорошо, что всё прошло относительно благополучно: аппендикс он удалил, с перитонитом справился, из наркоза Юля вышла, а то, что теперь спит под действием препаратов, так это нормально — пройдёт ещё пара часов, и она проснётся, захочет пить, а ей даже губы смочить некому. Отец так и не появился, и дозвониться до него не получается. Вся надежда на Таню Черникову, девочка обещала сбегать к Лапиным домой и сообщить, что случилось с их дочкой. Но неужели им всё равно? О Александре Васильевиче он был гораздо лучшего мнения, получается же… Да белиберда какая-то получается.

— Ты домой идти собираешься? — В дверях палаты стояла Маргарита Павловна, дежурившая сегодня в ночь. Не дождавшись от него ответа, она вошла в палату, мазнула взглядом по Юлиной соседке и положила руку Соколовскому на плечо. — Так вот что я тебе скажу, дорогой мой начальник, возьми себя в руки, спрячь поглубже чувства и мысли, что роятся в твоей уставшей, а потому неразумной голове, и не ломай жизнь ни себе, ни этой девочке, которая в дочки тебе годится. Иди-ка ты домой, Иван Дмитриевич, от греха подальше, тем более что в ординаторской тебя ждёт Светлана, а ты двое суток на ногах и прошлую ночь провёл отнюдь не на диване, а за операционным столом.