Вот вы цари, царицы мои —

все раскатились бочонки лото!

…В царствах подземных царицы, цари

без имени-отчества спят,

лишь надо мною реет теперь

шествие их незабвенных имен —

словно колонна крылатых знамен:

Анна, Анфиса, Павел, Андрей

Юрий, Мария, Борис…

Недостоверные гости во снах,

будто они – не совсем они,

капельки крови в дымном стекле —

от Стеклодува дар!

Бросили, невыносимо ушли —

эту дыру не заткнуть кулаком,

слезной подушкой не заслонить —

только в пробоину выть!

…Разве что – призрак ребяческих дружб

чудится – в память несметных богатств:

там «чекулдыкнул стаканчик» поют,

в речке изнанка листка в серебре,

крылья, заря, виадук!

Черная молодость, товарняки,

клуб поселковый и маскарад,

бедный, посильный… О, Новый год!

В воинской части – в колкую тьму:

«Куба, любовь моя!»

…Как раздражают дурацкий задор,

люди, таращащие глаза,

стихотворений страстный бубнеж,

собственные грехи!

…В детстве в картишки азартный игрок

да по мишени удалый стрелок —

разве смогу, позабуду в тоске

бабочек родины чудный наряд,

иссиня-зелень их траурных крыл?

Стаей на влажном, как некий обряд,

сплошь махаоны Маака сидят…

Но части речи!.. Облако рифм

вдруг группируется над головой —

выпрошен, вымолен ради Христа —

горьких времен – божественный свет!

В доломитовых Альпах – нет, в Ялте-Фиальте моей,

иль в кубанских катальпах преткнешься ты, сердцебиенье…

Над могилой Чингиса прогнали хрипящих коней —

чтоб никто не сыскал Чингисханово упокоенье…

…Синекрылые сойки мою поедают иргу,

не дают и попробовать, словно не мною сажалось

это легкое деревце… Нет, я не рву, не могу

драгоценных цветов: к ним, отважным, и нежность и жалость —

только бархатный шомпол рогоза поставлю в углу…

Надо (в рифму!) навоза для сада купить у ханыг

(было море навоза от конной орды Чингисхана!..).

Посмотри, от своих писанин оторвавшись на миг,

и на классику граней, и на совершенство пустого стакана!

Бойся, мать, элегантных стишков, глянь открыто, не ври,

присмотрись уже к рейсам Хароновой мощной эскадры…

В ненавистных центральных похабных каналах ТиВи

отвратительна глупых ведущих ребячливость в кадре.

О, кино, и кинцо, и кинище, бальзам близоруким очам!

Ты, о страшно-прекрасная Музыка, данная нам в назиданье!..

…Всё лапландка и финка скребутся в окно по ночам

и сгущенная тьма (Чингисхан) пролетает скрозь зданье…

Всё запах мороза от бедных пальто,

газетные ляпы и штампы,

и цирк-шапито, и бочонки лото,

чугуний грохочет… не знает никто,

кто, собственно, этот Раб Лампы.

…Он ноги расставил, он в кресле сидит,

медь Лампы перстом потирает,

и, нервно зевая, незряче глядит

и демона вдруг выпускает,

а с тем вырывается форменный ад,

Вселенной разъятые кляксы —

тому, что случилось, сидящий не рад:

всё запах карболки и ваксы,

колдун-магрибинец, царевна Будур,

визирь, и ревнивый, и глупый, —

але, Аладдин, этот хаос и сюр

теперь осознай и пощупай…

чудовищ толпа без имен, без сердец

отныне тебя окружает,

«Разрушить ли град иль построить дворец?!» —

настойчиво джинн вопрошает —

да разве ж вернет он простые труды,

не лысое, юное темя?..

Шутить с продавцами холодной воды,

гадать на песке – было время…

Пристегнутый к тросу, летящий извне вертолета —

от скорости трос развевается, словно бы нитка, —

ты матом от счастья кричишь на безумных качелях,

почти задыхаясь от встречных булыжников ветра…

В железной «стрекозке» смеются: «Кирюша, летай!»

Летай в океане воздушном, Кирилл Романовский,

без камеры ныне. Где Сирия и Палестина,

любимые курды и дворик кофейный в Дамаске?..

Где бронежилеты, Ирак, и Афган, и Арцах, и колонны Пальмиры,

горелые танки Донбасса, штурмующий «Вагнер»,

Центральная Африка, в клетку платок бедуина

(лицо закрывает, башку твою оберегает

от хлада ночного, зеркального солнца, песка)?..

В чалме, при чеченской короткой бородке, пригож, черноглазый:

французский, английский, немецкий, волшебный арабский…

В промышленном, вдруг, альпинизме светился в столице,

с шестом, высоко, по веревке, ступал босиком…

Шальной, бесшабашный, ходивший обычно без шлема,

хрипящую глотку обиды заткнул кулаком!

…Ты все испытал, и любовь, и слепящую славу

(прапрадед в Галлиполи, Врангель, – известное дело!),

стихи твои, книги, вино узкоплечих бутылок,

во дворике Литинститута недолго, но пел…

…Куда ты ушел, не боящийся грязи войны?

Тебя провожаю, рыдая, что больше ТАКОГО не будет, —

и Смирной с Трапзоном, и яшмовой, и сердоликовой галькой,

моим дельтапланом над морем и над Кара-Дагом…

Ты шаришь в потемках, но все не найдешь выключатель!

Уж Брейгелевы конькобежцы скользят без тебя…