Пальцы летали по струнам с такой скоростью, что превращались в размытое пятно. И вдруг музыка оборвалась. Родди поклонился. Зал взорвался аплодисментами. Перес видел его выступления много раз, но каждый раз проникался, даже испытывал какую-то патриотическую гордость, что его смущало. Он взглянул на Фрэн. Может, ей это кажется слишком сентиментальным? Но она аплодировала вместе со всеми.

Белла вышла из тени на свет, к Родди. Театрально-величавым жестом протянула руку, чтобы отметить его выступление.

– Родди Синклер, – сказала она. – Мой племянник. – Потом окинула зал взглядом. – Жаль только, что здесь его увидят немногие.

И правда, зал был наполовину пуст. Ее слова невольно это подчеркнули. Похоже, она сама поняла оплошность и нахмурилась, будто жалея о сказанном.

Парень снова поклонился, ухмыльнулся, поднял в одной руке скрипку, а в другой смычок.

– Просто купите картины, – сказал он. – Вы же здесь ради этого. Я всего лишь для разогрева. Главное – картины.

Он повернулся спиной к публике и взял бокал вина с длинного стола у единственной голой стены.

Фрэн уже успела осушить несколько бокалов вина. Она нервничала сильнее, чем предполагала. Работая в лондонском журнале, она посещала десятки подобных мероприятий: премьеры, вернисажи, выставки. Легко вращалась среди гостей, болтала, запоминала имена и лица, скрывая скуку. Но сейчас все было иначе. Часть картин на стенах принадлежала ей. Она чувствовала себя обнаженной. Если работы отвергнут – это будет равносильно тому, что отвергли ее лично. Ей хотелось крикнуть поглощенным светскими сплетнями гостям, стоящим спиной к картинам: «Посмотрите на них! Можете возненавидеть, но отнеситесь серьезно».

А людей оказалось меньше, чем она ожидала. Обычно на выставках Беллы яблоку негде было упасть, но сейчас даже некоторые из приглашенных друзей не пришли. Может, они согласились прийти лишь из вежливости, а на самом деле ее творчество их не трогало? Не стоило того, чтобы отказаться от барбекю или прогулки по воде в такой прекрасный вечер? Фрэн восприняла это как личную обиду.

Сзади подошел Перес. Фрэн почувствовала движение и обернулась. Как всегда в такие моменты, первой возникла мысль: «Хочу зарисовать его». Пальцы сами потянулись к воображаемому углю. Эскиз вышел бы плавным, без жестких линий. Темным. Перес родился на Шетландах, его семья жила на островах с XVI века, но в нем не было ни капли крови викингов. По легенде, его предок оказался здесь после крушения корабля из Непобедимой армады. Хотя, возможно, он просто примерил этот миф, чтобы объяснить свою непохожесть. Необычную фамилию. Темные волосы. Смуглую кожу. На островах таких называли «черными шетландцами», но здесь он выделялся – экзотичный, чужой.

– Вроде все идет хорошо, – осторожно сказал он.

Сегодня он был странно напряжен. Может, волновался за нее. Ее первая выставка. К тому же их отношения еще только развивались. Фрэн держала дистанцию, сохраняла независимость. Связь с Пересом означала не только его самого, но и его семью, весь этот груз с Фэр-Айла. А Пересу пришлось бы принять ее – мать-одиночку с пятилетней дочерью. Слишком много пищи для размышлений. Но ведь она размышляла. В долгие летние ночи, когда темнота так и не наступала, она думала о нем. В голове всплывали образы, как слайды в старомодном проекторе.

Иногда она вставала с постели и садилась возле дома, наблюдая за солнцем, которое так и не опускалось за серую воду, и думала о том, как нарисовала бы Переса. Высокого и стройного, развернутого спиной. Угловатого, с жестким позвоночником и изгибом бедра. И все это существовало лишь в ее воображении. Перес целовал ее в щеку, касался руки, но дальше дело не заходило. Может, в его жизни есть другая женщина? Та, о которой он мечтал, когда тоже не мог уснуть из-за нескончаемого света? А может, он ждал решения Фрэн?

Вскоре после знакомства она на месяц уезжала на «большую землю» – ради дочери, как убеждала себя Фрэн. После пережитого кошмара Кэсси нуждалась в смене обстановки. Вернувшись, Фрэн получила от Переса вежливый вопрос: «Как ты? Как девочка?» Она решила – просто профессиональный интерес. Хотя надеялась на большее. Так завязалась их дружба. Фрэн не торопила события – все еще чувствовала себя здесь чужой и не понимала местных правил. После краха брака ее уверенность в себе пошатнулась. Нового разрыва она не вынесла бы.

– Все идет ужасно, – буркнула она. – Народа – кот наплакал. Хотя бы ради бесплатного вина и Родди Синклера могли прийти.

– Зато те, кто пришел, действительно интересуются, – сказал он и мотнул головой. – Посмотри.

Она обернулась. Перес был прав. Гости отвлеклись от вина и музыки, начали медленно обходить галерею, задерживаясь у некоторых работ. Выставка делилась поровну между ее картинами и ретроспективой Беллы Синклер – тридцать лет творчества, рисунки и картины, собранные из коллекций со всей страны. Само приглашение участвовать стало для Фрэн неожиданностью.

– Тебе есть чем гордиться, – сказал Перес. Фрэн толком не знала, как реагировать. Она ждала комплиментов – сейчас, когда она так уязвима, это было бы кстати. Но он смотрел на гостей. – Вон тот мужчина явно заинтересовался.

Фрэн проследила за его взглядом и увидела мужчину средних лет, одетого с небрежной элегантностью, характерной для богемы. Стройный, почти девичий силуэт. Черный льняной пиджак с черной футболкой, свободные черные брюки. Он стоял перед ранним автопортретом Беллы, где она была изображена в самой вызывающей ипостаси. Алое платье, кроваво-красные губы, волосы будто разметал ветер – изображение одновременно тревожное и эротичное. Нарисовано маслом, густыми фактурными мазками, свободными и смелыми.

Затем мужчина перешел ближе к Родди Синклеру и замер перед рисунком Фрэн – Кэсси на пляже в Рейвенсвике. Но было что-то тревожное в его напряженном взгляде. Хотя на рисунке не было ничего, что позволило бы узнать девочку на улице. «Не восхищение, – подумала Фрэн, – а скорее ужас». Будто он увидел нечто чудовищное. Или призрака.

– Он не местный, – отметил Перес.

Фрэн согласилась. И не только потому, что не узнала лицо. Его стиль – манера держаться, одежда, взгляд – выдавали «южанина», как называли здесь англичан.

– Как думаешь, кто он?

Она глотнула из бокала, стараясь не выглядеть слишком заинтересованной. Впрочем, мужчина, казалось, полностью погрузился в созерцание рисунка, так что вряд ли заметил бы ее взгляд, даже если бы обернулся.

– Какой-нибудь богатый коллекционер, – улыбнулся Перес. – Сейчас скупит все твои работы и сделает тебя знаменитой.

Она нервно хихикнула, сбросив напряжение.

– Или арт-критик из «Санди таймс». Напишет про очередной «новый талант».

– А почему бы и нет? Я серьезно, – сказал он.

Фрэн повернулась, ожидая увидеть привычную шутливую ухмылку, но Перес слегка нахмурился.

– Правда. – Он снова улыбнулся. – Ты на самом деле талантлива.

Она растерялась, подбирая в ответ что-нибудь остроумное и самоуничижительное, как вдруг тот мужчина резко развернулся. И рухнул на колени – почти как Родди во время своего скрипичного номера. Закрыл лицо руками и разрыдался.

Пересу пришло в голову, что в это время года все слегка сходят с ума. Виной тому свет – яркий днем и не исчезающий ночью. Солнце так и не скрывалось за горизонтом, позволяя читать на улице даже в полночь. После мрачных зимних месяцев летом людей охватывало какое-то безумное оживление, жажда деятельности. Как будто надо успеть насладиться каждым мгновением, побыть на воздухе, пока вновь не наступили темные дни. На Шетландах это называли «летними сумерками». В этом году все было еще хуже. Обычно погода менялась ежечасно: дождь, ветер, краткие проблески солнца. Но уже две недели стояла ясная погода. Не привыкшие к такому свету южане реагировали еще острее местных. Их смущали поющие допоздна птицы, длящиеся всю ночь сумерки, сбившийся природный ритм.