А я будто застряла в промежутке между прошлым и будущим и никак не могу понять, где моя собственная дверь.

— Я все время думаю об одном и том же, — сказала я, не оборачиваясь.

— О чем?

— О том дне. О том, когда он не выбрал меня.

Слова прозвучали глухо.

Артём молчал, давая мне дойти самой.

— Я три года жила с одной версией этой истории. Что он просто ушел. Струсил, разлюбил, выбрал себя. Теперь я знаю, что все было сложнее. Но итог ведь тот же, да? В тот день, когда между мной и чужими словами нужно было выбрать меня — он выбрал не меня.

— Да, — тихо сказал Артём.

Я обхватила себя руками.

— И, наверное, именно это я не могу переварить до конца. Не ложь матери. Не Прагу. Не даже то, что он не вернулся потом. А именно это. Что любовь, которую я считала большой, оказалась недостаточной, чтобы человек просто пришел ко мне и спросил: «Это правда?»

За спиной послышался звук стула — Артём встал, но не подошел вплотную. Остановился на расстоянии. Опять это его странное уважение к чужому воздуху.

— Знаешь, что самое жестокое в таких историях? — спросил он.

— Что?

— Что люди потом годами пытаются понять, недостаточно ли их любили. Хотя правильный вопрос другой: почему тот, кто любил, оказался не способен быть взрослым рядом с этой любовью.

Я медленно повернулась.

Он стоял, опираясь ладонью о спинку стула, и в его лице не было ни ревности, ни скрытого торжества, ни даже привычной спокойной мягкости. Только усталое человеческое участие.

— Это разные вещи, Лера, — продолжил он. — Быть любимой и быть выбранной. Иногда люди правда любят. Но когда приходит страх, ответственность, сомнение, чье-то влияние — выбирают не тебя. И это не делает твою любовь фальшивой. Это делает их — слабыми.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно расползается какая-то новая ясность. Боль от этого не исчезала. Но она переставала быть приговором мне.

Может быть, меня любили.

Может быть, даже сильно.

Но не достаточно зрело, чтобы не предать.

И это все еще ужасно. Но это уже не то же самое, что «я была недостойна».

— Я все равно злюсь на себя, — призналась я.

— За что?

— За то, что он до сих пор так на меня действует. За то, что ты здесь, а мне приходится буквально оттаскивать себя от мыслей о нем. За то, что какая-то часть меня все еще хочет не просто ответов, а… — я осеклась.

— А чего? — спросил он мягко.

Я отвела взгляд.

— Чтобы он страдал так же.

Честно. Слишком честно.

Но, наверное, впервые за эти дни мне не хотелось прятать и эту часть себя.

— Это нормально, — сказал Артём.

Я усмехнулась.

— Поразительно, сколько ненормального ты называешь нормальным.

— Я просто не романтизирую святость. Когда людям делают больно, они не обязаны сразу становиться мудрыми.

На секунду между нами даже мелькнуло что-то похожее на легкость. Ненадолго. Но все же.

Я вернулась к столу и села. Кольцо все еще лежало на столешнице — маленькое, тихое, почти невинное. Я взяла его в руку, покрутила между пальцами.

— Ты, наверное, жалеешь, что вообще связался со мной, — сказала я.

— Нет.

— Врешь.

— Нет.

— Даже после всего этого?

Он чуть улыбнулся. Устало, краем губ.

— После всего этого я жалею только о двух вещах. Что не встретил тебя раньше. И что встретил уже после того, как другие люди решили, будто имеют право вмешиваться в твою способность любить.

Я опустила глаза на кольцо.

— Это очень красивые слова.

— Они мне не нравятся как красивые. Они мне нравятся как точные.

Я положила кольцо обратно.

— И все же, Артём… ты понимаешь, что сейчас я не женщина, с которой можно строить что-то нормальное?

Он чуть склонил голову.

— Сейчас — да. Но люди вообще редко бывают идеальны в момент, когда им нужна любовь.

— Это не ответ.

— Хорошо. Тогда честный ответ: я понимаю, что прямо сейчас ты не можешь быть со мной честной в том смысле, в каком это нужно для будущего. Но я не считаю, что человек должен сначала стать идеально целым, а потом иметь право на чувства.

Я сжала губы.

— А если я так и останусь женщиной, которой нужен не тот мужчина?

Он посмотрел на меня слишком прямо.

— Тогда я уйду.

Тишина.

Вот так просто.

Не «буду бороться».

Не «я докажу».

Не «я лучше».

Просто — уйду.

И в этой фразе было столько достоинства, что у меня снова свело горло.

— Потому что ты не любишь? — спросила я.

— Потому что люблю, — ответил он тихо. — Но не настолько, чтобы жить рядом с женщиной, которая по-настоящему выбирает другого.

Я закрыла глаза.

Вот они, взрослые чувства. Без позы. Без самоуничтожения. Без обещаний «я подожду вечно». И от этого они казались почти роскошью — слишком дорогой для меня в текущем состоянии.

Телефон на столе снова загорелся.

На этот раз — сообщение от Данила.

Я не хотела открывать. Правда. Но открыла.

Я понимаю, что не имею права писать. Но есть еще кое-что, что касается не только нас. Это про твою мать.

Я почувствовала, как внутри все снова напрягается.

Артём увидел это по моему лицу.

— Он?

Я кивнула.

— Что пишет?

— Что есть еще кое-что про мою мать.

Артём немного помолчал.

— Ты обязана это читать прямо сейчас?

— Нет.

— Но хочешь.

Я не ответила.

Потому что да.

Потому что прошлое, как плохая привычка, всегда знает, на какую кнопку нажать: еще кое-что. ты должна знать. это касается не только нас. И ты уже не человек, а нервный конец, тянущийся к боли, как к розетке.

— Прочти вслух, если хочешь, — сказал Артём.

— Зачем?

— Чтобы это не звучало в твоей голове его голосом.

Я моргнула.

Никогда бы не додумалась до этого. И, наверное, именно поэтому послушалась.

Открыла сообщение.

Прочитала молча. Потом еще раз. Уже медленнее. И только потом подняла взгляд на Артёма.

— Там длиннее, чем я думала, — сказала я.

— Читай.

Я вдохнула и начала:

— «Я не хочу тебя добивать, но ты должна знать: твоя мать приходила ко мне не один раз. Первый раз — перед моим отъездом. Второй — через две недели после того, как я уже был в Праге. Она сказала, что ты в больнице и что тебе стало хуже после нашего расставания. Попросила больше никогда не искать тебя, если во мне осталось хоть что-то человеческое. Сказала, что ты пытаешься начать жить заново и любое мое появление тебя разрушит окончательно. Я поверил. И только много позже понял, что, возможно, и это было ложью. Я не оправдываюсь. Просто ты должна знать, насколько далеко это зашло.»

Я замолчала.

Кухня будто чуть качнулась.

Не один раз.

Два.

Она приходила к нему дважды.

И во второй раз уже после всего случившегося — когда я, возможно, сидела дома и пыталась выжить, а она в это время цементировала расстояние между мной и человеком, которого сама же убрала.

— Господи, — выдохнула я.

Артём ничего не сказал.

И правильно.

Потому что здесь уже не было слов, которые не звучали бы слабо.

Я положила телефон экраном вниз.

— Я не знаю, что страшнее, — сказала я. — То, что она это делала. Или то, что какая-то моя часть до сих пор хочет понять, где именно кончается ее любовь и начинается насилие.

— Иногда это одно и то же, — тихо ответил он. — Просто в голове человека, который причиняет боль, оно называется заботой.

Я посмотрела на него. Медленно. Тяжело.

— Ты все время говоришь очень правильные вещи. Тебя это не бесит?

— Постоянно.

И снова — почти улыбка. На полсекунды. Но этого хватило, чтобы воздух в кухне не треснул окончательно.

Я встала, подошла к раковине, налила себе воды. Пальцы дрожали. Не сильно. Но достаточно, чтобы стакан едва слышно стукнулся о край.

— Я устала, — призналась я.

— Знаю.