- А что случилось? - сонно пробормотал Шустрик, выкатываясь из-под подушки.

- Случилось то, что мы откладывали на потом, но оно пришло прямо сейчас.

- Ясненько, - фамильяры исчезли в складках ридикюля быстрее, чем успела застегнуть крючки.

Я выбежала в коридор.

Гостиная встретила меня запахом дорогого табака и чего-то еще - старого, застарелого, въевшегося в поры. Власть. Деньги. Безнаказанность.

Маркиз де Вальмонт сидел в кресле, которое обычно занимал отец, и это само по себе было оскорблением. Он не снял плащ, не отдал шляпу, даже трость прислонил к подлокотнику с небрежностью человека, который уверен, что его здесь будут терпеть сколько угодно.

Я насчитала семьдесят, когда он повернул голову. Могло быть и больше.

Лицо маркиза напоминало старую, потрескавшуюся маску. Кожа обвисла складками у подбородка, щеки впали, а над левым глазом подергивался тик - мелкий, навязчивый, как тиканье часов перед смертью.

Когда он улыбнулся, я увидела его зубы. И мысленно выругалась.

- А вот и мадемуазель Луувиль, - прошамкал он. - Красавица. Совсем как матушка.

Я поклонилась, стараясь не смотреть на его рот.

- Ваша светлость.

- Не хочешь со мной разговаривать? Понимаю. Молодость всегда брезглива к старости. - Он облизнул губы. - Ничего. Привыкнешь.

У меня похолодели пальцы. И всё остальное. Будто в хладник упала.

- Маркиз, - вмешался отец. Голос у него был хриплый, чужой. - Мы еще не обсудили условия.

- А что их обсуждать? - Маркиз поднял бровь. Тик дернулся сильнее. - Я выкупил ваши долги. Все до единого. Сумма, скажем так, немалая. Вы можете вернуть ее… - Пауза. - …или не вернуть.

- Я найду деньги, - сказал отец.

- Где? В тех трех сундуках пыли, которые остались от вашей покойной жены? Или, может, продадите землю? - Негодяй усмехнулся. - Ах да, землю нельзя. Родовой артефакт. Без него вы просто никто.

Отец молчал. Маркиз перевел взгляд на меня.

- Поэтому я предлагаю другое. Вы отдаете мне дочь, я прощаю вам долг. И даже оставляю вам землю. В качестве свадебного подарка. Отличная сделка.

- Я не… - начал отец.

- Я согласна, - перебила его.

Тишина.

Отец посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова, и эта голова сейчас пела оперные арии, отчаянно фальшивя.

- Вивьен, - выдохнул он. - Ты не понимаешь…

- Понимаю, папа. - Я говорила спокойно, хотя внутри все дрожало. - Все понимаю.

Маркиз улыбнулся. И в этот момент дверь распахнулась.

- Вивьен! - Гидеон влетел в гостиную, как ураган, сметающий все на своем пути. - Вивьен, у меня проблемы!

Он замер, увидев маркиза.

- О. Вы тут. Я… прошу прощения, ваша светлость, не знал…

- Ничего, - милостиво разрешил старик. - Молодежь всегда спешит. Что стряслось?

Гидеон перевел взгляд на мое лицо.

- Меня обвиняют в обесчещивании девицы, - выпалил он.

Я закрыла глаза.

- Конкретно?

- Что?

- Кто именно тебя обвиняет? Какая девица?

- А! - Гидеон замялся. - Эмилия фон Трауб. Дочь барона фон Трауба. Оборотень.

- И что ты сделал?

- Ничего! - возмутился он. - Мы танцевали! Один раз!

- И все?

- И все! – подумал и добавил. – Наверное. - Я даже не помню, как она выглядит! У нее были… волосы? Кажется, светлые? Или темные? В общем, какие-то!

- Гидеон.

- Что?

- Ты уверен, что не… ну… - сделала неопределенный жест, - …ничего такого?

- Вив! - Он покраснел до корней волос. - Как ты могла такое подумать?!

- Я не подумала, а спросила! Есть разница!

- Никакой разницы нет!

- Есть!

- Нет!

- Дети, - устало вмешался отец. - Маркиз, простите нас за эту семейную сцену. Сын, объясни толком, что случилось.

Тот перевел дыхание.

- Эта девица, Эмилия, заявила своим родителям, что я ее соблазнил. Что мы… ну… и что я обещал на ней жениться. А теперь отказываюсь, и она опозорена.

- Ты обещал?

- Нет! - рявкнул он. - Я вообще с ней разговаривал минут пять! Она спросила, нравится ли мне бал, я сказал, что да, она сказала, что ей тоже нравится, я принес ей пунш, она выпила, я проводил ее к родителям и ушел! Все!

- А она говорит, что не все, - вздохнул отец.

- Она врет!

- Конечно, врет. Но ее слово против твоего. А ее отец - барон, и у него связи.

- И что мне делать?

- Жениться, - подал голос маркиз.

Мы все повернулись к нему. Он сидел в кресле, перебирая пальцами набалдашник трости, и смотрел на Гидеона с ленивым интересом кошки, наблюдающей за мышью.

- Это же очевидно, - продолжил он. - Девушка оклеветала вашего сына, потому что хочет за него замуж. Родители поддерживают, потому что им нужен зять из древнего рода. Вы не можете доказать, что ничего не было. Значит, либо свадьба, либо темница.

- За что темница? - возмутился Гидеон.

- Магическое воздействие на благородную девицу, - пожал плечами маркиз. - Очень удобная статья. Доказать легко, опровергнуть сложно. Год-два тюрьмы, потом, может быть, ссылка. Если повезет.

Гидеон побелел.

- Я не…

- Знаю. - Маркиз вздохнул, будто разговор его утомил. - Но это ничего не меняет.

Он поднялся, опираясь на трость.

- Я даю вам неделю, мадемуазель Луувиль, - сказал, обращаясь ко мне. - Неделя на размышления. Через семь дней я приеду за ответом.

Он поклонился - церемонно, коротко - и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась. Мы остались втроем - я, отец и Гидеон, и тишина давила на уши, как ватная стена.

- Неделя, - сказал отец.

- Неделя, - эхом отозвалась я.

- Что мы будем делать? - спросил Гидеон.

Никто не ответил.

Выход нужен был срочно. И желательно такой, чтобы маркиз отстал, девица убралась восвояси, а отец перестал смотреть в стену невидящими глазами.

Я сидела в гостиной, сжимая в пальцах край ридикюля. Ткань была влажной от пота, пальцы сводило судорогой, но я не могла разжать рук. Слишком сильно сжимала эту дурацкую сумочку, будто в ней было спасение. Будто она могла защитить от того, что надвигалось на нашу семью.

За окном моросил дождь. Серый, нудный, бесконечный. Капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки, и где-то далеко, за пеленой воды, угадывался парк - наш парк, который скоро могли отобрать. Пахло сыростью, старыми коврами и горечью - она въелась в обивку мебели, в шторы, в мои волосы.

Я перебирала варианты.

Вариант первый: выйти за маркиза.

- Нет, - сказала вслух, морщась и борясь с тошнотой. Тошнота подкатывала к горлу горячим комом, стоило только представить его руки на своей талии. Его дыхание. Его запах - приторный, тяжелый, с нотками разложения.

Вариант второй: продать землю, потерять магию, стать никем.

- Тоже нет.

Вариант третий: найти семь тысяч луидоров за неделю.

Я нервно хохотнула. Звук вышел хриплым, истерическим, чужим. Семь тысяч. За неделю. Можно продать себя, но меня уже хотят купить. Можно ограбить банк, но я не умею. Можно выиграть в карты, но я играю как полная бездарность, пошла в отца.

Вариант четвертый: сбежать в другой город, сменить имя, стать кружевницей и жить в нищете, но в гордом одиночестве.

Фамильяры вылезли из укрытия - сначала любопытный нос Шустрика, потом пузо Пухлика, застрявшее в складках пледа. Они подбежали ко мне, шурша лапками по паркету, и теперь терлись о мои руки, встревоженно попискивая. От них пахло шерстью, сухими травами и уютом. Маленькие комочки тепла в этом промозглом мире.

- Что делать, мальчики? - шепнула я.

Шустрик грустно зашипел. Пухлик спрятал мордочку в крылышко и напомнил оттуда, голосом глухим и обреченным:

- Кружева плести ты не умеешь.

- Научусь.

- Ты иголку в руках держать не любишь. - Он высунул нос, уставился на меня бусинками глаз.

- Это не иголка, это коклюшка. Разные вещи.

- Три года обещаешь подшить мне крылышко, - встрял Шустрик, подставляя пострадавшее место. Крыло было надорвано - он зацепился за гвоздь в подвале, когда мы искали старые книги. - Я уже замерз.