- Я заметила. - Тётя впилась пальцами в подлокотники, костяшки побелели. - Я смотрела в зеркало. Эти брови видны с Луны. Если я выйду на улицу, меня примут за цирковую актрису. Или за фаворитку!

Я сжала зубы. Внутри всё вибрировало от сдерживаемого смеха, но я заставила себя сосредоточиться. Закрыла глаза, прислушалась к себе.

Магия отозвалась сразу - тёплой волной в груди, покалыванием в кончиках пальцев. Я позволила ей течь, не сдерживая, не направляя слишком жёстко. Текучая, как жидкий мёд, густая и золотистая на ощупь - если бы ощущения можно было увидеть. Она стекла по пальцам, собралась на ладонях, запульсировала в такт сердцу.

Я открыла глаза и провела рукой над тетиным лицом. Медленно. Осторожно. Слой за слоем снимая чужое колдовство.

Чужая магия пахла Тео - бергамотом, реактивами и юношеским потом. Она цеплялась за кожу, не хотела уходить, но моя, тёплая и тягучая, была сильнее. Я чувствовала, как фиолетовый бледнеет, становится лавандовым, потом серым, потом исчезает совсем, оставляя после себя только лёгкое покалывание.

Тетушка Агата открыла глаза.

- Получилось?

- Идеально, - улыбнулась я ободряюще. - Вы прекрасны.

- Я всегда прекрасна, - фыркнула она, но пальцы перестали впиваться в подлокотники, плечи расслабились, дыхание выровнялось. - А этому, - она метнула гневный взгляд в Тео, полный ледяного презрения, - я сокращу содержание. На месяц. Нет, на два!

- Тетя! - взвыл брат. В голосе - неподдельный ужас.

- Три!

Он замолчал окончательно. Только открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Я помогла тёте подняться - от неё пахло лавандой и облегчением, и проводила до двери.

На пороге она обернулась.

Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я выдержала его, хотя внутри всё сжалось - этот взгляд тётя Агата унаследовала от матери, и от него невозможно было спрятаться.

- У тебя круги под глазами, - сказала она, хмурясь. - Не спала?

- Спала.

- Врёшь. - Тётя прищурилась. - Я твою мать с пелёнок знаю, ты в неё пошла - когда волнуешься, у тебя левая бровь дёргается.

Я прижала палец к брови. Она предательски дрогнула под подушечкой - мелкая, нервная пульсация.

- Я просто много думала.

- О чём?

- О жизни.

Тетушка Агата хмыкнула. Звук вышел сухим, но в уголках глаз дрогнули лучики морщин - почти улыбка.

- Жизнь подождёт. А сон нет. - Похлопала меня по руке. Ладонь у неё была тёплая, сухая, с жёсткими мозолями от перстней. - Береги себя, Вивьен. Ты у нас одна такая.

Она ушла. В коридоре запахло лавандой, сладко, чуть приторно, и лёгким чувством вины, которое всегда оставалось после тётиных нотаций.

Я повернулась к Тео.

- Ну?

Брат вздрогнул, будто я его ударила.

- Я всё уберу, - выпалил быстро. - Честно. Клянусь.

- Ты клялся в прошлый раз. - Я скрестила руки на груди, припечатала взглядом. - И в позапрошлый. И когда спалил кабинет отца.

- То было образовательное возгорание! - возмутился он, но без прежнего пыла.

- Тео.

Он вздохнул - глубоко, обречённо - и поплёлся собирать осколки. Стекла хрустели под ногами, пахло разлитыми реактивами - резко, химически, чуть сладковато. Я смотрела на него и думала, что, наверное, именно так выглядят матери, у которых слишком много детей и слишком мало терпения.

Тео был младшим. Самым бедовым. Самым непослушным. И самым любимым.

Ему было семнадцать. Он хотел изменить мир. Пока у него получалось только поджигать его по частям.

- Помощь нужна? - спросила я.

- Не-а, - буркнул, не оборачиваясь. Спина напряжена, плечи вздёрнуты - обиделся. - Я сам.

Сам так сам. Я кивнула и вышла.

В коридоре было тихо. Бартоломью наконец наладил конвейер из горничных, и хаос отступил, сменившись деловой суетой. Пахло воском для мебели, свежими цветами из оранжереи и чуть-чуть выпечкой из кухни. Где-то наверху хлопнула дверь - отец? Или просто сквозняк потянул старые рамы?

Я поднялась к себе, намереваясь хотя бы причесаться - волосы растрепались, выбились из пучка и лезли в лицо, но не успела.

- Вивьен!

Голос разнёсся по всему особняку. Он отразился от сводов, ударился о хрустальную люстру в холле, заметался между стенами и вернулся ко мне многократным эхом - гулким, радостным, бешеным.

Я замерла перед зеркалом.

- Гидеон?

Старший брат ворвался в холл, сметая на своём пути плохо закреплённые предметы интерьера. Тяжёлые шаги грохотали по паркету, ваза на консоли жалобно звякнула, картина на стене дрогнула и перекосилась.

Гидеон. Широкоплечий, темноволосый, с тяжёлой челюстью и глазами навыкате - он всегда напоминал мне сенбернара, который искренне считает себя маленькой болонкой. Сейчас сенбернар был взлохмачен, грязен и пах, как конюшня после долгой скачки.

- Вив! - Подлетел ко мне, схватил за плечи и начал бешено оглядывать со всех сторон. От него разило лошадиным потом, дорожной пылью и чем-то кислым - то ли немытым телом, то ли страхом. - Ты цела? Жива? Тебя не пытали? Не прокляли? Не обратили в демона?

- Что? Нет! Гидеон, дыши!

- Я не могу дышать! - Голос срывался на фальцет. - Я три дня в дороге гнал лошадей! Я спал в седле! Я питался всухомятку! - Он сжал мои плечи так, что кости хрустнули. - Я думал, что по приезде увижу пепелище и твой призрак!

- Мой призрак предпочёл бы более комфортное обиталище, - заметила я, высвобождаясь из его медвежьих объятий. Ладони у него были горячие, липкие, дрожащие. - И вообще, от тебя пахнет конюшней.

- Это аромат тревоги! - возразил он с таким искренним негодованием, что я едва сдержала улыбку.

- Это аромат того, что ты не менял рубашку три дня.

Он обиженно насупился. Тяжёлые брови сошлись на переносице, челюсть выдвинулась вперёд - ну вылитый пёс, которому сказали, что он плохо пахнет. Возражать не стал. Я наконец смогла его рассмотреть.

Гидеон выглядел уставшим до предела. Под глазами залегли глубокие тени - синие, почти чёрные. На щеках пробилась щетина - колючая, неровная, кое-где с проплешинами. Камзол был измят, кое-где забрызган грязью, на воротнике - тёмное пятно то ли пота, то ли дождя. От него несло дорогой за версту.

- Садись, - велела я, подталкивая его к дивану. Рука утонула в жёсткой, грязной ткани камзола. - Есть хочешь?

- Не хочу. - Буркнул, но послушно плюхнулся на сиденье. Диван жалобно скрипнул.

- Врёшь.

- Хочу, - признался он обречённо. - Но сначала скажи: этот демон… он тебя тронул?

- Мы танцевали.

Гидеон побелел. Под загаром, под дорожной грязью, под щетиной проступила мертвенная бледность. Челюсть отвисла, глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок.

- Танцевали? - Голос сорвался на визг.

- Один раз. Вальс. Это было… - Я запнулась, подбирая слово. В памяти всплыло: золотые искры в глубине зрачков, тяжесть ладони на талии, запах полыни и мороза. - …ничего особенного.

Брат смотрел на меня так, будто я призналась в государственной измене. Будто я только что съела живого младенца у него на глазах. Будто у меня выросла вторая голова, и эта голова сейчас цитирует запрещённые гимны.

- Вивьен. - Он подался вперёд, схватил меня за руку. Пальцы впились в запястье - горячие, влажные, умоляющие. - Это Верховный Демон. Дэгир Этардар. Он не танцует. Он приказывает, казнит и, по слухам, пьёт кровь младенцев на завтрак.

- На завтрак он ест яйца с мясом, - ляпнула я.

Тишина.

Гидеон медленно, очень медленно закрыл рот. Потом открыл снова. Потом моргнул. Несколько раз.

- Откуда ты…

- Он зашёл на кухню. Ночью. - Я пожала плечами, стараясь, чтобы это звучало обыденно. Получалось плохо, сердце колотилось где-то в горле. - Сказал, что проголодался. Я пожарила яйца. Он съел.

- И…

- И ушёл. - Я высвободила руку. - Сказал «спасибо за ужин» и «спокойной ночи».

- Больше ничего?

- А что ещё могло быть?

Гидеон смотрел на меня с таким выражением, будто я только что призналась, что луна сделана из сыра, и этот сыр моего производства.