Хотите пример? Тогда ответьте: ночевали ли вы на улице? В коробке картонной, в канаве, да просто под забором? Ночевали ли, добровольно отбросив обычную, благополучную и относительно сытую жизнь? А Оруэлл – ночевал. И не день или два, «для эксперимента», а почти три года (!), сознательно став бомжом, бродягой и нищим, тем, кого на всех языках мира зовут «человеческими отбросами». Он специально шел на Трафальгарскую площадь в Лондоне, чтобы встретить утро, продремав под ворохом газет, и продуманно, втайне от родных, переодевался у друзей в рваньё, чтобы хоть раз, но попасть в тюрьму, и узнать, как там относятся к тем, кого и за людей не считают. Считал это долгом писателя.
Это был бунт, и не «бунт на коленях», как съязвил однажды Маркс, а бунт во весь его двухметровый рост.
Настоящее имя его – Эрик Артур Блэр.
Выпускник аристократического Итона, полицейский в Бирме, судомой в парижском отеле, учитель в частной школе, солдат в сражающейся с фашистами Испании, наконец, сержант отряда местной самообороны Лондона во время Второй мировой – вот ипостаси «святого Джорджа».
Я не знаю, что́ было первичным в его жизни: сначала драка, а потом книги о ней, или – наоборот? То есть он – писатель-боец, или все-таки боец-писатель? И если Пастернак сказал когда-то, что «книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести», то самым частым словом в творчестве Оруэлла, как подсчитали недавно специалисты, оказалось слово «decency» – «порядочность, благородство» (синоним нашего понятия совести, ибо слово «совесть» в английском языке просто отсутствует).
Он написал всего шесть художественных книг, в том числе две закатные, последние и самые известные ныне: «Скотный двор» и роман «1984». Остальные четыре романа – «Дни в Бирме» (1934), «Дочь священника» (1935), «Да здравствует фикус!» (1935) и «Глотнуть воздуха» (1939) – пришли к русскому читателю лишь в 2000-х годах.
Но знаете ли вы, что все шесть книг его художественной прозы занимают лишь 8 томов из 20-томного собрания его сочинений, выпущенного на родине? Что же в остальных? – спро́сите. В них собрана вся его правда «по жизни» – его страстная, неподкупная, разящая и поныне публицистика: статьи, репортажи, эссе, заметки, колонки в газетах и размышления. Даже по заголовкам его громких статей вы поймете, о чем они: «Границы искусства и пропаганды» (1941), «Литература и тоталитаризм» (1941), «Подавление литературы» (1945), «Политика против литературы» (1946), «Заметки о национализме» (1946), «Политика и английский язык» (1946), «Писатели и Левиафан» (1948), «Размышления о Ганди» (1949). По сути, это неизвестный и не прочитанный нами до конца, я бы сказал – непонятый доселе Оруэлл, заглянувший слишком далеко вперед, в будущее.
Именно так – «Неизвестный Оруэлл» – еще в 1992 году я озаглавил свою беседу в журнале «Иностранная литература» с одной из лучших исследовательницей его творчества, ныне, увы, покойной Викторией Чаликовой. И ее слова не только не устарели, но стали еще актуальнее в наше безумное время.
«Да, неизвестен, – сказала она. – Это кажется странным: писатель с мировым именем, о котором написана целая библиотека литературы… И вдруг – неизвестен… Сложность Оруэлла состояла в том, что у него была высокая чувствительность на любую несправедливость… Он открыл в современном человеке жажду власти, доказал, что власть сама по себе доставляет наслаждение, независимо от возможностей, которые открывает человеку… ХХ век, по Оруэллу, отличен от предыдущих веков тем, что к власти приходит обязательно человек элиты, интеллектуальной элиты… и когда до власти дорвутся ученые и вообще интеллектуалы, то хуже деспотии не будет, потому что они-то знать будут действительно всё, действительно будут управлять тотально… Художественное открытие Оруэлла, – подчеркивала Чаликова, – состоит в том, что не надо давать власть одному, надо управлять коллективом. Одного надо сделать символом, чтобы он был всем известен как Большой Брат, а на самом деле – должен быть коллектив, мафия, банда, клика… И эти… поймут, что главное – управлять мышлением, памятью, речью, что надо отменить историю, запретить мечтать о будущем, отнять у них детей и отменить семью, ибо настоящая “мещанская семья” – это не только не опора тоталитаризма, это единственное, что может противостоять ему…»
(Еще в 1936-м он писал о «диктатуре интеллектуалов» и утверждал, что коль дело дойдет до крайностей, «то интеллектуалы в подавляющем большинстве перейдут к фашизму», а «движение к диктатуре начнется в момент наивысшего материального прогресса, но не потому, что прогресс покажет свою изнанку, а из-за особенностей психической природы “лидеров прогресса”, абсолютного меньшинства людей, но особо сообразительных, умелых, практичных, властных и жестоких, для которых смысл жизни в том, чтобы утверждаться в своей власти над остальными, причиняя им боль и унижения».)
Всё это было сказано Чаликовой в начале 1990-х, когда наша страна азартно разворачивалась к капитализму, отрицая и вдохновенно топча весь наш прошлый «социализм». И в ответ на мой вопрос, когда же мы поймем (и поймем ли?) «глубинные, подспудные идеи» писателя, она огорошила меня странным, не в духе времени и нашей беседы, ответом: «В массовом порядке это может произойти только тогда, когда общество убедится: та альтернатива, какую сегодня предлагает идейный авангард этого общества, альтернатива прошлому тоталитаризму… она тоже не гуманна, не человечна, она не даст простому человеку того, что он хочет. Вот когда это будет не только осмысленно, но и прожито, – тогда, может быть, люди начнут искать у Оруэлла еще что-то…» И действительно – пока мы не прочли, а главное, не прожили всего того, что высказал в своей публицистике писатель, этого было не понять.
А суть сказанного Чаликовой в том, что Оруэлл был социалистичен по убеждениям. Да, в это трудно поверить и ныне. Он, несгибаемый и ядовитейший критик нашего социализма, «лакей буржуазии», «лазутчик реакции», «грязный клеветник», «литературный проходимец» и «враг человечества» (так называли его у нас вплоть до 1990-х годов), оказывается, всю жизнь был за «демократический социализм» (даже, вообразите, за революцию в Англии, за роспуск парламента и баррикады на улицах Лондона во время Второй мировой войны), но главное – за тех, кого мир называл «простыми людьми». Ненавидя «хозяев жизни» – лживых политиков, хитроумных интеллектуалов, писателей, знающих, «где деньги лежат», – он хотел быть «голосом бессловесных, покорных жертв: детей, китайских кули, бродяг, безработных шахтеров, индусов, идущих на виселицы, каталонских крестьян и любых осужденных любыми революционными трибуналами».
«Всё, что они хотят, – писал он про «простых людей» еще в 1938 году, в книге «Памяти Каталонии», – это тот минимум, без которого вообще жить нельзя: еда в достатке, свобода от страха за работу, уверенность, что твоих детей не обидят, ванна раз в день, чистое белье, кровля, которая не течет, и рабочий день, не высасывающий все силы».
А про будущее социализма, который он считал не экономической, а моральной проблемой, выразился еще в 1937-м, не без писательского изящества: «Чураться социализма из-за обилия толпящихся при нем тупиц и клоунов – столь же абсурдно, как отказаться ехать поездом, поскольку вам противно лицо вагонного кондуктора». Знали ли мы об этом, читая его великую сатиру на «сталинский социализм» в «Скотном дворе», или разоблачения будущего мира в романе «1984»?
Недаром за ним, как стало известно относительно недавно, еще с молодости сначала приглядывали, а затем и пристально следили спецслужбы Англии. Ведь это он сказал, что фашизм в будущем может принять любые формы: им может стать даже «стопроцентный американизм» или извращенный «английский либерализм». И он же написал: «Именно в тот момент, когда высокий уровень жизни должен был бы избавить правительства от страха перед серьезной оппозицией, политическая свобода объявлена невозможной и полмира управляется секретными полициями…» Ну, разве это не обобщенный портрет современного нам мира?
