Он мягко настаивал. Я выделила десять минут – решила говорить по дороге до торгового центра и предупредила его об этом.

– Ну, здравствуй, враг. Как мы дошли до жизни такой, что стали общаться? – сказала я. По ответу поняла: иронию он не уловил, но и не обиделся – просто привык к такому.

– Это же сарказм, – уточнила я. Мы продолжили говорить – в торговом центре, и далее…

В какой-то момент мне показалось, он психопат. Почти сразу заговорил об эгрегорах и о том, что умеет управлять своей судьбой.

«Управляет, сидя там! Какое гигантское самомнение – мне только этого не хватало», – занервничала я.

Но я разговаривать было интересно, и мы переходили с темы на тему. Потом я поняла, что потеряла ключи. И мы вместе искали ключи по всем местам, где я проходила! Я не умею искать вещи, а с Андреем было еще и спокойнее. Ключи, оставленные в почтовом ящике, нашлись у соседей. Андрей стал совсем близким и своим.

А вечером того же дня мы собирали мой разобранный полгода назад пылесос – по видеосвязи. Одна я пылесосы не умею собирать. Он читал инструкцию и говорил, какую штуку куда вкручивать.

Выяснилась ещё одна пикантная подробность его биографии.

– Не всех берут в армию, бывают ситуации и похуже.

– А хуже-то что может быть? Кстати, у тебя одно гражданство?

– Одно. РФ.

– Так, может, и проблем выехать вообще нет? – воскликнула я.

– Выехать из страны – нет. Но неизвестно, что меня ждёт, когда поеду через страну. Здесь много беспредела. Связи с Россией есть почти у каждого, но если не повезёт – и ты кому-то не понравишься при проверке – можешь исчезнуть навсегда.

А я две недели считала, что разговариваю с гражданином Украины! И ещё говорят про агрессию и отсутствие толерантности у русских.

Итак, Андрей был полукровкой: отец —русский военный, мать – с западной Украины. Много родственников по обе стороны границы, гражданство России, недвижимость на Украине.

В начале нулевых он переехал туда со своей русской семьёй, на Украине уже жили его родители. После 2014-го они уехали обратно в Россию. На Украине усилился национализм, дети часто сталкивались с «наездами» за русскую речь.

После развода Андрей вернулся на Украину в разгар пандемии. Планировал продать квартиру, но личные обстоятельства помешали. А потом началась война.

В общей панике он решил «переждать, когда закончится». Почти не выходил из дома. Работал и учился удалённо, осваивая новую профессию – чтобы разрабатывать собственные проекты. Жил в интернете. Работал на российских заказчиков, невзирая на запрет перевода денег через границу. Кругооборот денег выглядел теперь так: граждане в РФ шли в банк РФ и оставляли там рубли для граждан Украины. И забирали рубли «от граждан Украины». В Украине также люди отдавали и забирали гривны. А банки выполняли финансовые поручения граждан двух стран, деньги же напрямую не меняя и не переводя.

На сайте знакомств заходил иногда, изучая соционику— смотрел на различные типажи.

Продать квартиру стало невозможно, ибо появился закон о национализации имущества граждан РФ. Квартира как бы перестала быть его собственностью, но пока никто не заявлял прав. В их бардаке до обычных квартир, видимо, ещё не добрались.

Он старался не покидать дом: его могли остановить сотрудники ТЦК. В армию не заберут – он гражданин России. Но он опасался, что доставят в местное гестапо СБУ для «беседы». Он же потенциальный враг, проживающий на Украине в военное время.

В СБУ могли применить разные методы – от проверки до пыток. Это пугало даже местных граждан. Пастырь из протестантской церкви, к которой принадлежала мать Андрея, был «по связям с СБУ» и спасал прихожан от беспредела. Авторитет протестантской церкви, к моему удивлению, был велик и СБУшники предпочитали с ней не связываться.

В этом «домашнем аресте» он планировал оставаться до зимы. В ноябре – выборы в Америке. Возможно, поставки оружия прекратятся, война закончится в течение месяца, после этого и будет смысл начинать решительные действия. А пока можно жить в неприятной, но привычной зоне комфорта и НИЧЕГО не менять.

Мы оба не любили обывательские разговоры о политике, обсуждали глобальные процессы, эгрегоры, их влияние на людей. Но, находясь в «той стране», нужно было определиться: «на чьей ты стороне». Сторону он выбрал нашу, хоть и с оговорками. Мой друг считал себя русским, носителем русского менталитета. В России не делят близкие народы на «своих» и «чужих» – «свои все», мы живем в большой федерации. Украина тоже очень неоднородна: там живут русские, поляки, венгры, греки, евреи, много «смешанных» семей. Но Украина не стала федерацией. А с 90-х там активно насаждалась русофобия. Хотя даже чистый украинский язык там мало кто хорошо знает.

С началом войны в центральной области стали чаще использовать суржик – ломаный русско-украинский диалект.

Андрей понимал украинский как родной, но грамотно говорить на нём не умел.

– А как ты общаешься с матерью?

– Я – на русском, она – на украинском. Это язык её детства, она из западной части страны. Раньше в семье говорили только по-русски, но всё изменилось с войной. С сестрой мы по-прежнему говорим по-русски – она же тоже русская.

– А в магазине и с посторонними?

– Принципиально – только на русском. Но теперь чаще отвечают на суржике или украинском.

– А что, непонятно было, что начнётся война?

– Надеялся, что пронесёт и не хотел в это верить. Но людей уже готовили. Церковь активно участвовала. Незадолго до войны мать стала стращать: «Придут русские и всех нас тут порежут». Я спросил: «А я-то кто?»

Он не общался с другими россиянами на Украине, хотя их было немало. Русских сообществ в интернете не нашёл (как позже выяснилось – плохо искал) и не знал, как живут другие оставшиеся граждане РФ. Родственники по материнской линии имели украинское гражданство и были «по ту сторону».

С началом войны от Андрея отвернулись почти все украинские друзья. Остались два приятеля-украинца: один – с «бронью» от предприятия, другой чудом избежал мобилизации и теперь старался не попадаться на глаза ТЦК.

– О таком обычно не говорят, но… Меня судьба поставила между двух сторон: родные – и здесь, и там. Если бы все оказались по одну сторону – неважно, какую, – я бы пошёл воевать.

Я жила как будто на два города, на две страны. А там, в той стране, война ощущалась совсем близко… И мне там очень не нравилось.

Иногда по телефону я слышала сирену. Андрей же не прерывал разговор. Он давно перестал спускаться в бомбоубежище: он занимался делами во время тревоги, даже выходил позагорать на балкон.

Я всегда знала, где он и чем занят. Если собирался дальше ближайшего магазина – очень переживала. Например, 9 мая решил побывать на местном кургане – почтить память погибших в Великой Отечественной.

– Ты ещё букет гвоздик прихвати, а когда остановят – российским паспортом помаши! – возмущалась я. – Давай выберёшься оттуда, приедешь к нам – и хоть каждый день возлагай цветы к любому памятнику!

Но тогда «выберёшься» казалось почти фантастикой.

Мы стали общаться постоянно, каждый день. У нас даже появились свои ритуалы.

Я просыпалась в пять утра и отправляла голосовые и видео: что приснилось, о чём думалось, что происходило. Андрей вставал около девяти, разбирал почту. Обязательно ставил смайлики каждому сообщению, а к видео и фото со мной – сердечки. Потом созванивались. В течение дня переписывались – я высылала видео о местах, где бывала. Вечером снова долго говорили. После таких разговоров я была взбудоражена, долго не могла заснуть. Они были сродни крепкому кофе. Договорились не звонить поздно – чтобы высыпаться. Но не всегда сдерживали обещание.

Я стала много бродить по городу – по знакомым с детства местам и по новым. Словно заново открывала Петербург. Вот Лиговка, атланты, Александровская колонна, снова Невский, а сегодня – Гатчинский парк. Но чаще всего – бесконечно любимые мною бесконечные пляжи Курортного…