Если в существовании КПП еще есть некоторый смысл, то в заборах, часто идущих по рвам, насыпям, неудобьям, склонам, болотам, практического смысла нет никакого. Участки в России принято огораживать в меру собственного благосостояния — но всегда и везде (что дачный участок, что кладбищенский…). Характерно, что нередки заборы разных уровней, дублирующие друг друга. Ну, огорожен железобетонной стеной небедный дачный поселок, но ведь и каждый участок этого поселка тоже огорожен хоть какой-то, но отнюдь не символической изгородью с калиткой. А какую функцию выполняет колючая проволока по верху металлического трехметрового забора вокруг «элитного» дачного поселка?
Частное пространство рубежей, границ, заборов и изгородей ничем не отличается от государственной доминанты разгораживания подвластного ему пространства. Государство и граждане здесь едины — им необходимо находиться в физических выраженных, явно отгороженных и огороженных ячейках среды, границы которых и их пересечение строго контролируются и регламентируются; обязательно место контроля проникновения своих и отсечения посторонних. Любопытно, что ведению ландшафтного дизайна, как он сегодня понимается, подлежит именно пространство между стенами дома и забором, а не пространство за забором.
Что же это значит? Страх и враждебность: советско-постсоветский человек желает отгородиться от посторонних, желает отделиться, защититься, укрыться, спрятаться от толпы и взоров. Многометровые сплошные заборы новых коттеджей, полностью изолирующие своих от чужих, недвусмысленно заявляют о том, что их обладатели не желают видеть ничего кругом и равно не хотят, чтобы их видели, — установка на визуальное (только ли визуальное?) исключение себя из социума. Такое обилие мест, где своих выделяют из посторонних, показывает, что для людей ландшафт переполнен посторонними.
Остается постулировать своеобразную агорафобию: видимо, постоянное пребывание в открытом, неразгороженном пространстве создает глубокий дискомфорт, а пребывание в непрерывном, но дифференцированном пространстве было бы просто травматическим опытом. Но как это соотносится с национальным характером русских — осмысленно прошедших, присвоивших и нередко умно освоивших громадные территории, очень разнообразные в природном и культурном отношении? Либо это освоение громадных территорий было совсем иным, нежели принято считать, либо что-то радикально изменилось…
При этом для власти, масс, множества экспертов громадные размеры пространства страны — сверхценная идея, предмет гордости (если уже не странной гордыни), но ведут себя все они так, как будто расстояний (и различий) в пространстве вообще не существует, будто все это лишь разные отдельные точки универсума власти. Приходится сделать неутешительный вывод: культурный ландшафт пребывает во власти пространственно невменяемого общества-государства. Власть же видит не все то, что существует, а только лишь то, что имеет определенный статус, заданный сугубо нормативно и даже всего лишь аппаратно. В сфере пространства для государства существуют лишь такие аспекты и фрагменты, каковые служат поводами аппаратной коммуникации. Образ современного пространства России у политической элиты (как и в средствах массовой информации) географически ничтожен и противоречив, однако устойчив; даже независимая Википедия в своих описаниях тысяч мест России игнорирует ландшафт, как его игнорируют в своем большинстве и сайты мест. Подчеркну, что ландшафт равно отсутствует в сознании верхов и низов, интеллигенции и народа, власти и оппозиции — в этом отрицании ландшафта, отрицании существования самой основы человеческого бытия страна едина…
Непроницаемая страна непознаваема
Страна, которая хочет себя знать, должна позволять себя видеть, позволять перемещаться по ней вдоль и поперек на транспорте и пешком. Культурный ландшафт — пространство свободы перемещения; в сильной идеализации каждое место ландшафта должно быть доступно для передвижения и/или пребывания хотя бы некоторой группе людей. Осмелюсь даже утверждать, что невозможность двигаться в ландшафте по произвольно выбранной траектории означает небытие ландшафта, т. е. несуществование такого пространства, где царят соседские связи мест и соседство осмысленно и непременно к чему-то обязывает.
В начале уже упоминалось, что вследствие структурных особенностей нашего ландшафта по пространству бывшего СССР очень трудно передвигаться, особенно в нестандартном направлении и не в массовом потоке пассажиров. Но дело не только в этих «объективных условиях».
Общее впечатление таково, что люди либо передвигаются по крайней надобности стандартными маршрутами, для чего кое-как сделали дороги, пробили тропы и загатили болота, либо не передвигаются вовсе. Если передвижения в ландшафте ограничиваются сетью утилитарных маршрутов, это может означать только одно: сама по себе местность лишена интереса для осмысленного неутилитарного передвижения, прогулки, путешествия.
Тем не менее существуют еще некоторые индивиды и небольшие группы, для которых свободное передвижение в культурном ландшафте имеет как культурную, так и рекреационную ценность. Тем не менее, они в нем явно посторонние. А трудности для перемещения «посторонних» неуклонно возрастали уже с конца советской эпохи, когда к государственным препонам стали добавляться групповые и фактически частные, и теперь они почти непреодолимы. Постсоветское пространство стало еще менее проницаемым, нежели было плохо проницаемое советское.
Приватизация пространства у нас означает нарушение всех сложившихся норм перемещения, а не только отграничение отдельных непересекаемых участков. Еще не так давно в большой деревне (любом поселении) с несколькими улицами было несколько сквозных проходов, тропинок и даже проездов между дворами; это было общим неукоснительным правилом. Новые же дачно-коттеджные поселки — независимо от уровня благосостояния владельцев — невозможно пройти насквозь, поскольку они целиком огорожены. Их проектировщики, владельцы и собственники вообще не предполагают существование в данном месте кого-либо кроме них самих. Получается, что отдельные социальные группы не просто изолированы — они не ведают о существовании друг друга. Налицо новая социальная и пространственная сегрегация.
В последнее десятилетие нормой стало нарушение тысячелетнего правила бечевника — свободного прохода по берегу реки, озера и любого водоема. Бечевник никогда не застраивался и не перекрывался, и если его земли и относились к конкретному землевладению (например, приречной луг, пляж базы отдыха), то право и физическая возможность прохода всегда сохранялись и охранялись обычным правом. Поэтому немало туристических маршрутов строилось на движении по берегам рек. Теперь же все чаще новое «поместье» захватывает не только берег до уреза воды, но и вводит забор далеко в воду.
Итак, если вы все же преодолели КПП на границе регионов, где на вас не обратили внимания в силу незначительности возможного побора или ограничились небольшой мздой, если вас спозаранку не разбудили в местной гостинице проверить документы (причем без всяких на то оснований), если вы сумели обойти агломерацию дачных поселений или — с определенным риском или малыми жертвами разорванных штанов и легких покусов — пройти ее насквозь, перелезши несколько заборов, залезши в воду, пройдя часть пути бечевником, то значит ли это, что больше трудностей движения по родному ландшафту вас уже не ожидает? Увы. Ваши трудности только начались.
Ведь вы намерены — раз вы путешествуете — двинуться не туда, не так и не тогда, когда и куда движется основная перемещающаяся масса пассажиров. И вот тут вы узнаете, что наше пространство проницаемо только в одних определенных направлениях и совершенно непроницаемо в других. Пространство наше анизотропно, т. е. разные направления имеют разный смысл. Фактически в каждом месте существует очень немного разрешенных направлений движения, а подавляющее большинство направлений движения запрещено. Свобода передвижения всегда и в любой стране ограничена транспортной сетью, но дело в том, что в нашей стране эта сеть очень редкая и притом носит центростремительный характер: легко двигаться только к центру или от центра страны, региона, района, города. Труднее всего двигаться именно туда, куда нужно, а не выстраивать маршрут из фрагментов центростремительных радиальных магистралей.
