– Конечно, поссорятся, они всегда ссорятся. Но пока они нам вредят. Подумать только, чтобы доктора избрали! Да я бы, наверно, от бешенства умер. Нет, остался только один шаг. Мы должны ударить самого Флори!
– Флори, сэр?! Но он же белый!
– Мне-то что? Я и раньше повергал белых в прах. Как только Флори будет опозорен, придет конец и доктору. А он будет опозорен! Я его так вымажу грязью, что он больше не посмеет показаться в этом клубе!
– Но, сэр! Белого-то! В чем мы его обвиним? Кто поверит хоть слову против белого человека?
– У вас нет стратегии, Ко Ба Сейн. Белого не нужно обвинять; его нужно поймать за руку. Публичное осуждение, in flagrante delicto[105]. Я придумаю, как это устроить. Помолчите, пока я поразмыслю.
Повисло молчание. Ю По Кьин стоял, вперившись в дождь, сцепив маленькие руки за спиной. Остальные трое смотрели на него с края веранды, оробев от дерзости его замысла, в ожидании неведомого козыря, который позволит одолеть белого человека. Это слегка напоминало знакомую картину (кисти Мейссонье?) Наполеона под Москвой, размышляющего над картами, пока его маршалы молча ждут, держа в руках свои треуголки. Но Ю По Кьин, в отличие от Наполеона, был, разумеется, в своей стихии. Его план созрел за пару минут. Когда он развернулся, его широкое лицо растягивалось в радостной гримасе. Доктор ошибся, сказав, что Ю По Кьин пытался танцевать – телосложение ему не позволяло, но, если бы он мог, он бы сейчас танцевал. Подозвав к себе Ба Сейна, он несколько секунд шептал ему что-то на ухо.
– Это, я думаю, верный шаг? – заключил он.
По лицу Ба Сейна медленно расползлась широкая, шальная ухмылка.
– Пятьдесят рупий должны покрыть все расходы, – добавил Ю По Кьин, сияя.
Последовала детальная проработка плана. И когда все его усвоили, заговорщики – даже Ба Сейн, почти никогда не смеявшийся, даже Ма Кин, в глубине души не одобрявшая этого, – разразились безудержным смехом. План в самом деле был слишком хорош. Он был гениален.
А дождь все лил и лил. На следующий день после того, как Флори отбыл в лагерь, дождь зарядил без перерыва на тридцать восемь часов, то замедляясь до уровня английского дождя, а то низвергаясь таким водопадом, что казалось, облака впитали целый океан. Несколько часов дробного стука по крыше могут свести с ума. Когда дождь прекращался, снова шпарило солнце – от потрескавшейся грязи поднимался пар, а по всему телу проступали очаги красной потницы. Вместе с дождем появились полчища летающих жуков; эти жуткие создания, известные в народе как вонючки, набивались в дома в огромных количествах и падали в тарелки с едой. В те вечера, когда дождь стихал, Верралл с Элизабет все так же катались верхом. Сам Верралл был безразличен к погоде, но ему не нравилось видеть своих пони заляпанными грязью. Прошла почти неделя, а между молодыми людьми все оставалось по-прежнему – в их привычной близости ничего не менялось. Элизабет ждала, что Верралл не сегодня завтра попросит ее руки, но напрасно. А затем пришла тревожная новость. Мистер Макгрегор довел до всеобщего сведения, что Верралл вскоре покинет Чаутаду; военная полиция останется, но на место Верралла назначат другого офицера – когда, неизвестно. Элизабет совсем потеряла покой. Несомненно, если он собирался уехать, он должен будет сказать ей что-то определенное? Сама она не могла завести такой разговор, не смела даже спросить, правда ли он уезжает; она могла только ждать, пока он сам ей что-то скажет. Но он ничего не говорил. В один из этих вечеров Верралл не показался в клубе. И следующие два дня Элизабет совсем его не видела; на утренних смотрах он тоже не появлялся.
Ситуация складывалась ужасная, но Элизабет не чувствовала себя вправе предпринять что-либо. Несколько недель они с Верраллом были неразлучны, но при этом в каком-то смысле оставались чужими друг другу. Он держался со всеми так отстраненно – даже не удосужился зайти в дом Лэкерстинов. Они не настолько хорошо его знали, чтобы наводить о нем справки в дак-бунгало или писать ему. Не оставалось ничего, кроме как ждать, пока он соизволит показаться снова. И тогда он, ясное дело, попросит руки Элизабет. Конечно, конечно, попросит! И Элизабет, и миссис Лэкерстин (хотя ни та, ни другая не говорили об этом открыто) полагались на такой шаг с его стороны, как на догмат веры. Элизабет ждала их следующей встречи с мучительным нетерпением. Пожалуйста, боже, пусть он не уедет хотя бы еще неделю! Только бы они прогулялись вместе еще раза четыре или даже три на худой конец и двух было бы достаточно. Пожалуйста, боже, пусть он вскоре к ней вернется! Немыслимо было, чтобы он показался только за тем, чтобы попрощаться с ней! Обе женщины приходили в клуб каждый вечер и засиживались допоздна, пытаясь различить за шумом дождя шаги Верралла и делая вид, что проводят время в свое удовольствие; но Верралл все не шел. Эллис, прекрасно понимавший ситуацию, следил за Элизабет со злорадным азартом. А хуже всего было то, что мистер Лэкерстин теперь домогался ее на каждом шагу. Дерзость его поражала. Он подлавливал племянницу почти на виду у слуг, хватал ее и принимался щипать и тискать самым бесстыжим образом. А вся ее защита сводилась к угрозе рассказать тете; к счастью, он был достаточно туп, чтобы не понять, что она бы ни за что на это не осмелилась.
На третье утро Элизабет с тетей успели в клуб как раз перед самым ливнем. Просидев в салоне несколько минут, они услышали, как в коридоре кто-то топает, стряхивая воду. Сердце у каждой женщины подпрыгнуло, ведь это мог быть Верралл. Но в салон вошел, расстегивая длинный плащ, незнакомый молодой человек. Это был простоватый увалень лет двадцати пяти, с пухлыми розовыми щеками, пшеничными волосами, закрывавшими лоб, и, как выяснилось позже, оглушительным смехом.
Миссис Лэкерстин издала неопределенное междометие, не сумев скрыть разочарования. Однако молодой человек заговорил с полнейшей фамильярностью, очевидно считая всех без разбору своими закадычными друзьями.
– Здрасьте, здрасьте! – сказал он. – Входит сказочный принц! Надеюсь, я не помешал, ничего такого? Не влез без спроса на семейное собрание или еще чего?
– Вовсе нет! – сказала миссис Лэкерстин озадаченно.
– Я что хотел сказать – решил, дай-ка, наведаюсь в клуб, гляну, как тут чего – ясно, да? Чисто, попривыкнуть к местной марке виски. Прибыл только прошлым вечером.
– Вы здесь квартируетесь? – сказала заинтригованная миссис Лэкерстин, поскольку они не ожидали новых гостей.
– Вроде того. Уж я как рад, не передать.
– Но мы не слышали… А, ну, конечно! Полагаю, вы из лесного департамента? На место бедного мистера Максвелла?
– Что? Лесного департамента? Ни в коем разе! Я новый молоток из военной полиции. Ну, знаете.
– Новый… что?
– Новый молоток из военной полиции. Принял эстафету от старины Верралла. Наш старичок получил приказ вернуться в свой полк. Уезжает в страшной спешке. И, скажу по чесноку, оставил за собой полный бардак.
Новый молоток хоть и был стоеросовой дубиной, все же заметил, что Элизабет спала с лица. Она лишилась дара речи. Да и миссис Лэкерстин смогла заговорить лишь через несколько секунд:
– Мистер Верралл… уезжает? То есть собирается уехать?
– Собирается? Считайте, уж уехал!
– Уехал?
– Ну, я в смысле, поезд отходит где-то через полчаса. Он теперь уже на станции будет. Я послал бригаду рабочих подсобить ему. Чтобы пони погрузить и все такое.
Вероятно, он и дальше что-то говорил, но ни Элизабет, ни тетя больше его не слушали. Не попрощавшись с офицером военной полиции, они выскочили на крыльцо. Миссис Лэкерстин резко позвала буфетчика.
– Буфетчик! Пришлите моего рикшу немедля ко входу!
Когда появился рикша, они с Элизабет сели в повозку, и миссис Лэкерстин скомандовала, ткнув беднягу в спину концом зонтика:
– На станцию, жялди!
Элизабет накинула плащ, а миссис Лэкерстин съежилась в углу, под зонтиком, но это не спасло их от дождя. Хлестало так, что Элизабет вымокла до нитки прежде, чем они выехали из ворот, а ветер едва норовил перевернуть повозку. Рикша-валла пригнул голову и стонал, одолевая стихии. Элизабет была в агонии. Случилось недоразумение, несомненно, просто недоразумение. Верралл ей написал, но письмо не дошло. Вот в чем дело, не иначе! Не может быть, чтобы он решил уехать, даже не попрощавшись с ней! А даже если так… нет, она бы и тогда не оставила надежду! Когда он увидит ее на платформе, в последний раз, он не сможет быть таким гадом, чтобы отвергнуть ее! На подходе к станции Элизабет украдкой щипала себе щеки, нагоняя румянец. Мимо поспешно прошаркала группа сипаев из военной полиции, толкая тележку с багажом; промокшая форма висела на них, как на пугалах. Наверняка носильщики Верралла. Слава богу, еще осталась четверть часа. Поезд не должен отъехать еще четверть часа. Слава богу хотя бы за этот последний шанс увидеть его!
