– Идите сюда, сэр, идите скорей. Они вас убьют!

Гордость мешала Эллису бежать, но он направился к веранде. Рядом с ним просвистел ком глины и разбился о колонну, заставив клерка юркнуть внутрь. Но Эллис, поднявшись на веранду, повернулся лицом к мальчишкам, которые держали полные горсти глины. Эллис радостно захихикал.

– Вы, грязные, жалкие ниггеры! – прокричал он им. – Не ожидали получить, а? Подходите на веранду и деритесь со мной, все вчетвером! Слабо? Четверо против одного – и у вас духу не хватает! И вы себя мужчинами считаете? Вы трусливые, шелудивые крысеныши!

Эллис перешел на бирманский и назвал мальчишек ублюдочным свиным отродьем. А те бросали в него глину, но руки у них были слабые, и снаряды не долетали до цели. Эллис ловко уворачивался, фыркая с довольным видом. Вскоре с дороги послышались крики – это показались констебли, привлеченные шумом из полицейского участка. Мальчишки испугались и дали деру, оставив победу за Эллисом.

Эллиса весьма порадовала эта стычка, но едва она закончилась, его обуяла дикая злоба. Он написал гневную записку мистеру Макгрегору, заявив, что его беспричинно оскорбили и он требует возмездия. Для подкрепления в контору к Макгрегору направили двух клерков, оказавшихся свидетелями сцены, и одного чапраси[101]. Они соврали, как по писаному: «Мальчишки напали на мистера Эллиса без всякого повода, он только защищался». И т. д. и т. п. Эллис, надо отдать ему должное, искренне считал, что так оно и было. Мистер Макгрегор возмутился и поручил полиции найти четверых школьников и допросить. Но школьники почуяли недоброе и затаились; полиция весь день безуспешно прочесывала базар. Вечером побитого мальчика отвели к местному врачу, который приложил к его левому глазу компресс из ядовитых листьев и окончательно ослепил его.

В тот вечер европейцы, как обычно, собрались в клубе, не считая Вестфилда и Верралла, которые еще не успели вернуться. У всех было плохое настроение. Одно убийство чего стоило, а теперь еще это беспричинное нападение на Эллиса (именно так все его воспринимали) – все были напуганы и злы. Миссис Лэкерстин напевала «Нас всех перебьют во сне». Мистер Макгрегор, решив приободрить ее, сказал, что в случае мятежа европейских леди всегда запирают в тюрьме, пока все не кончится; но миссис Лэкерстин это не особенно утешило. Эллис грубил Флори, а Элизабет отказывалась замечать его. Флори, пришедший в клуб в безумной надежде на примирение, был совершенно раздавлен и почти весь вечер просидел в библиотеке. Лишь после восьми, когда они изрядно выпили, атмосфера несколько смягчилась, и Эллис сказал:

– Как насчет послать пару чокров в наши дома, чтобы они принесли нам ужин сюда? А мы могли бы перекинуться в бридж. Лучше, чем дома куковать.

Миссис Лэкерстин, ужасно боявшаяся идти домой, встретила такое предложение с восторгом. Случалось, что европейцы и раньше ужинали в клубе, когда засиживались допоздна. Позвали двух чокров, но те, услышав, чего от них хотят, ударились в слезы. Они были уверены, что, если поднимутся на холм, их там ждет призрак Максвелла. Вместо них послали мали. Когда тот выходил, Флори заметил, что сегодня снова полнолуние – день в день четыре недели с того вечера, невыразимо далекого, когда он целовал Элизабет под плюмерией.

Только они уселись за карточный стол, и миссис Лэкерстин немного успокоилась, как что-то тяжело ударилось о крышу. Все вздрогнули и переглянулись.

– Кокос упал! – сказал мистер Макгрегор.

– Здесь не растут никакие кокосы, – сказал Эллис.

В следующий миг случилось сразу несколько событий. Раздался новый, еще более громкий удар, одна из керосинок сорвалась с крюка и разбилась, чуть не задев мистера Лэкерстина, отскочившего с воплем, миссис Лэкерстин закричала, и в комнату ворвался буфетчик с непокрытой головой, сам не свой.

– Сэр, сэр! Плохие люди идут! Хотят убить нас всех, сэр!

– Что? Плохие люди? О чем ты?

– Сэр, там все деревенские! Большая палка и дах в их руках, и все скакают! Хотят перерезать горло хозяину, сэр!

Миссис Лэкерстин рухнула в кресло и так завопила, что буфетчика стало почти не слышно.

– Ой, тихо! – сказал Эллис резко, повернувшись к ней. – Слушайте, все вы! Слушайте!

За стенами клуба раздавался приглушенный, недовольный гомон, словно ворчал сердитый великан. Мистер Макгрегор, который уже стоял, словно окаменел и с воинственным видом поправил очки на носу.

– Это какой-то беспорядок! Буфетчик, поднимите лампу. Мисс Лэкерстин, присмотрите за тетей. Проверьте, не поранилась ли она. Остальные, идемте со мной!

Все направились к входной двери, закрытой кем-то, – вероятно, буфетчиком. В дверь градом ударились камешки. Мистер Лэкерстин вздрогнул и спрятался за всех.

– Однако, черт возьми, – сказал он, – заприте дверь на засов, кто-нибудь!

– Нет-нет! – сказал мистер Макгрегор. – Мы должны выйти. Спасовать сейчас хуже всего!

Он открыл дверь и храбро вышел на крыльцо. На дорожке стояли около двадцати бирманцев, с дахами и палками в руках. За забором, растянувшись по дороге в обе стороны и по майдану, собралась огромная толпа. Это было человеческое море, не меньше пары тысяч человек, черно-белых в лунном свете, блестевшем там и сям на изогнутых дахах. Эллис невозмутимо встал рядом с Макгрегором, засунув руки в карманы. Мистер Лэкерстин исчез. Мистер Макгрегор поднял руку, требуя тишины.

– И как это понимать? – прокричал он грозно.

Раздались крики, и с дороги полетели куски красной глины размером с гранат, но к счастью, никого не задели. Один из людей на дорожке развернулся и помахал руками остальным, прокричав, что бросаться еще рано. Затем он вышел вперед и обратился к европейцам. Это был здоровяк добродушного вида, лет тридцати, с длинными усами, в тельняшке и лонджи, подвязанной у колен.

– Как это понимать? – повторил Макгрегор.

Бирманец заговорил с усмешкой, но без грубостей.

– К вам, мин гьи[102], у нас вопросов нет. Нам нужен лесоторговец, Эллис, – он произнес «Эллит». – Мальчик, которого он ударил утром, ослеп. Вы должны выдать нам Эллита, чтобы мы его наказали. Остальных мы не тронем.

– Запомни лицо этого малого, – сказал Эллис Флори через плечо. – Потом впаяем ему за это семь лет.

Мистер Макгрегор побагровел. Он едва не задохнулся от гнева. Несколько секунд он не мог выдавить из себя ни слова, а затем выпалил по-английски:

– С кем вы, по-вашему, говорите? За двадцать лет я не слышал подобной наглости! Пошли вон немедленно, или я вызову военную полицию!

– Вы бы поспешили, мин гьи. Мы знаем, ваши суды в нашу пользу не судят, так что мы сами накажем Эллита. Отдавайте его нам. А не то всем будет худо.

Мистер Макгрегор очаянно махнул кулаком, словно кувалдой:

– Пшел вон, сын собачий! – выкрикнул он, выругавшись впервые за много лет.

С дороги раздался оглушительный рев, и полетел такой град камней, что всем досталось, включая и бирманцев перед клубом. Один камень угодил мистеру Макгрегору прямо в лицо, чуть не сбив его с ног. Европейцы тут же скрылись в клубе и заперли дверь. Очки мистера Макгрегора были разбиты, а из носа текла кровь. Войдя в салон, они увидели, что миссис Лэкерстин извивается в шезлонге, точно бешеная змея, мистер Лэкерстин растерянно стоит посреди комнаты, держа пустую бутылку, буфетчик в углу крестится на коленях (он был римо-католиком), чокры плачут, и только Элизабет сохраняет спокойствие, хотя и очень побледнела.

– Что случилось? – воскликнула она.

– Мы попали в переплет, вот что случилось! – сказал Эллис сердито, потерев шею сзади, куда попал камень. – Со всех сторон бирманцы, кидают камни. Но без паники! Выломать дверь у них кишка тонка.

– Немедленно зовите полицию! – прогундосил мистер Макгрегор, зажав кровоточащий нос платком.

– Нельзя! – сказал Эллис. – Я огляделся, пока вы с ними говорили. Они нас отрезали, гори они в аду! Никто не прорвется к полиции. В саду Верасвами тоже полно народу.