– Несомненно, я вправе поступать, как захочу, и не отчитываться?

– Но прошу, прошу! Разве вы не видите, вы должны видеть, каково мне испытывать такое презрение. Ведь не ранее, как вчера вечером…

Она залилась краской.

– Я думаю, это совершенно… совершенно по-хамски, упоминать такие вещи!

– Я знаю, знаю. Я все понимаю. Но что еще мне остается? Вы прошли утром мимо меня, словно мимо камня. Я знаю, что чем-то обидел вас. Можно ли винить меня в том, что я хочу знать, что я такого наделал?

Каждым своим словом он, как обычно, только усугублял ситуацию. Он почувствовал, что чем бы ни вызвал такое отношение к себе, сама обида была не так сильна, как нежелание Элизабет говорить о ней. Она не собиралась ничего ему объяснять. Она собиралась оставить его в неведении – окатить презрением и делать вид, что ничего не случилось; типично женская тактика. Однако он продолжал настаивать:

– Прошу, скажите. Не могу допустить, чтобы все вот так закончилось между нами.

– «Закончилось между нами»? Нечему заканчиваться, – сказала она холодно.

Такая вульгарность больно ударила его, и он затараторил:

– Это так не похоже на вас, Элизабет! Нехорошо так втаптывать в грязь человека после того, как вы проявили к нему доброту, и даже не говорить ему причину. Со мной вы можете быть откровенной. Прошу, скажите, что я такого наделал.

Она взглянула на него с горьким презрением – горьким не оттого, что он сделал, а оттого, что заставлял ее говорить об этом. Но ей, похоже, не терпелось закончить эту сцену, и она сказала:

– Ну, что ж, если вы непременно вынуждаете меня сказать об этом…

– Да.

– Мне сказали, что в то же самое время, когда вы притворялись, что… ну, когда вы были… со мной… фу, какая пакость! Не могу выговорить.

– Ну же.

– Мне сказали, что вы держите бирманку. А теперь, будьте любезны дать мне пройти.

И с этим она отчалила – по-другому не скажешь – отчалила, проплыв мимо него, шелестя короткими юбками, и исчезла в карточной. А он стоял и смотрел ей вслед с самым дурацким видом, потеряв дар речи.

Какой кошмар. После такого он не мог смотреть ей в глаза. Ему захотелось немедленно покинуть клуб, но он не смел пройти мимо двери в карточную, боясь, что она увидит его. Он зашел в салон, думая, как ему незаметно выбраться, и в итоге вылез в окно, перелез через перила веранды и спрыгнул на лужайку, сбегавшую к Иравади. По лбу у него струился пот. Ему хотелось кричать от злости и негодования. Что за коварная судьба! Попасться на таком. «Держит бирманку»… Да ведь это, к тому же, неправда! Но какой смысл теперь отрицать это? Хотел бы он знать, по какой ужасной, гнусной случайности Элизабет стало известно об этом?

Однако никакой случайности тут не было. На то имелась веская причина, и она же объясняла странное поведение миссис Лэкерстин в клубе. Прошлым вечером, перед самым землетрясением, миссис Лэкерстин читала «Цивильный лист» (тот, что сообщал точный доход каждого чиновника в Бирме), вызывавший у нее неистощимый интерес. Она пыталась сложить зарплату с премиями главного лесничего, виденного ей однажды в Мандалае, когда ее посетила мысль проверить лейтенанта Верралла, который, как ей сообщил мистер Макгрегор, прибывал в Чаутаду назавтра, с ротой военной полиции. Найдя его фамилию, она увидела перед ней слово, приведшее ее в неописуемый восторг.

Словом этим было «Достопочтенный»!

Достопочтенный! Достопочтенный лейтенант по любым меркам редкость, в Индийской же армии они редки, как алмазы, а в Бирме – как птица додо[84]. А когда у тебя единственная племянница на выданье (она же единственная незамужняя девушка на пятьдесят миль вокруг), и ты узнаешь, что завтра утром прибывает Достопочтенный лейтенант, о чем тут еще говорить! С негодованием миссис Лэкерстин вспомнила, что Элизабет находится в саду с Флори, этим жалким пьяницей, чей доход едва ли составлял семьсот рупий в месяц, который, по всей вероятности, был готов сделать ей предложение! Тут же она принялась звать Элизабет, но ей помешало землетрясение. Тем не менее ей представилась возможность перекинуться словом с племянницей по дороге домой. Миссис Лэкерстин ласково приобняла Элизабет за плечи и сказала нежнейшим голосом, на какой была способна:

– Тебе ведь, конечно, известно, Элизабет, душечка, что Флори держит бирманку?

Впрочем, бомба взорвалась не сразу. Элизабет так плохо разбиралась в здешних обычаях, что это замечание не возымело эффекта. Она придала ему не больше значения, чем если бы тетя сказала, что Флори держит попугая.

– Держит бирманку? Для чего?

– Для чего? Душечка моя! Для чего мужчина содержит женщину?

И это, разумеется, решило дело.

Флори долго стоял на берегу реки. Высокая луна отражалась в воде, точно медный щит. Вечерняя прохлада остудила мысли Флори. У него просто не хватало духу продолжать сердиться на судьбу. Ибо он осознал, проникшись убийственным самоуничижением, настигающим человека в такой ситуации, что вполне заслуживал случившееся. На миг ему показалось, что в лунном свете мимо него марширует бесконечная процессия бирманок, этакий призрачный полк. Господи, сколько же их?! Тысяча? Нет, но не меньше сотни.

«Направо равняйсь!» – подумал он мрачно.

Они повернули к нему головы, но лиц у них не было, лишь гладкие овалы. Он вспоминал чью-то синюю лонджи, чьи-то рубиновые серьги, но ни лиц, ни имен вспомнить не мог. Боги справедливы: они из грешных радостей порока (да уж, радостей) для нас орудья пытки создают[85]. Он замарал себя неискупимо и понес справедливое наказание.

Он медленно пробирался через кусты кротона, обходя здание клуба. Подавленность не давала ему ощутить боль катастрофы в полной мере. Настоящая боль начнется, как от всякой глубокой раны, значительно позже. Выходя из ворот, он услышал шелест листвы за спиной и вздрогнул. Кто-то резко прошептал:

– Пайк-сан пэй-лайк![86] Пайк-сан пэй-лайк!

Флори тут же обернулся.

– Пайк-сан пэй-лайк!

В тени огненного дерева стояла женщина. Это была Ма Хла Мэй. Она опасливо вышла на свет, всем своим видом внушая враждебность и сохраняя дистанцию, словно боялась, что он ударит ее. Лицо, сильно набеленное, в лунном свете казалось страшным и злым, точно череп.

При взгляде на нее Флори оторопел.

– Какого черта ты здесь делаешь? – сказал он злобно по-английски.

– Пайк-сан пэй-лайк!

– Какие еще деньги? О чем ты? Чего ты так ходишь за мной?

– Пайк-сан пэй-лайк! – повторила она громко. – Деньги, что ты обещал мне, такин. Ты сказал, что дашь мне больше денег. Я хочу сейчас, немедля!

– Откуда я их дам тебе? Получишь в следующем месяце. Я уже дал тебе сто пятьдесят рупий.

Увидев его тревогу, она снова заголосила:

– Пайк-сан пэй-лайк!

И еще несколько подобных фраз, срываясь на крик. Казалось, она была на грани истерики. Она ужасно расшумелась.

– Тише ты! Услышат в клубе! – воскликнул он и тут же пожалел об этом.

– Ага! Теперь я знаю, чего ты боишься! Давай деньги немедля, или закричу на помощь, и все сбегутся. Быстро, сейчас же, или кричу!

– Сука ты! – сказал он и шагнул к ней.

Она проворно отскочила в сторону, сдернула туфлю и замахнулась на него.

– Быстрей! Пятьдесят рупий сейчас, остальное завтра. Выкладывай! Или так закричу, что на базаре услышат!

Флори грязно выругался. Не время было для подобной сцены. Наконец он достал бумажник, в котором оказалось двадцать пять рупий, и швырнул их на землю. Ма Хла Мэй набросилась на деньги и пересчитала.

– Я сказала, пятьдесят рупий, такин!

– Откуда я их тебе дам, если у меня их нет? Думаешь, я с собой ношу сотни рупий?

– Я сказала, пятьдесят рупий!

– Ой, да пошла ты! – сказал он по-английски и оттолкнул ее.

Но злодейка не отставала. Она шла за ним по дороге, точно бродячая собака, и кричала: