– Да? И что же?
К удивлению Флори, доктор так отчаянно всплеснул руками, что выплеснул большую часть пива. Поставив бокал на перила веранды, он выпалил:
– Это снова Ю По Кьин! Этот невырасимый мерсавец! Этот крокодил, лишенный природного чувства! Этот… этот…
– Продолжайте. «Этот мерзкий желоб нечистот, этот распухший мешок водянок, этот кованый сундук пакостей»… Продолжайте. Что он задумал на этот раз?
– Слодейство беспримерное…
И доктор обрисовал ему план раздувания мятежа, почти как Ю По Кьин обрисовал его Ма Кин. Единственное, чего он не знал, это намерения Ю По Кьина самому добиться принятия в европейский клуб. Неверно было бы сказать, что доктор покраснел, но лицо его заметно потемнело от злобы. Флори стоял, как громом пораженный.
– Хитрющий старый черт! Кто бы мог подумать про него такое? Но как вы умудрились разузнать все это?
– А, у меня еще осталось несколько друсей. Но теперь, видите ли, друг мой, какую пагубу он мне готовит? Он уже опорочил меня слева направо. Когда этот абсурдный мятеж расрасится, он сделает все, что в его силах, чтобы свясать с ним мое имя. А я вам говорю, что малейшее подосрение моей лояльности может погубить меня, погубить! Если только слух пройдет, что я хотя бы симпатисировал этому мятежу, я конченый человек.
– Но, черт возьми, это же смешно! Ведь можете же вы как-то защитить себя?
– Как я могу защитить себя, когда я ничего не могу доказать? Я снаю, что все это неправда, но какая в том польса? Если я потребую публичное расследование, на каждого моего свидетеля Ю По Кьин найдет пятьдесят. Вы не соснаете влияния этого человека на местных. Никто не смеет говорить против него.
– Но зачем вам что-то доказывать? Почему не пойти к старику Макгрегору и не рассказать ему об этом? Он, по-своему, очень объективный малый. Он бы вас выслушал.
– Тщетно, тщетно. У вас не расум интригана, мистер Флори. Qui s’excuse s’accuse[72], не так ли? Мало проку кричать про саговор против одного.
– Так что же вы собираетесь делать?
– Я ничего не могу делать. Я просто должен ждать и надеяться, что мой престиж сохранит меня. В таких делах, где на кону репутация тусемного служащего, ни к чему докасательства, свидетельства. Все сависит от того, каков твой статус у европейцев. Если мой статус хорош, против меня не поверят; если плох, поверят. Престиж – это все.
Ненадолго между ними повисла тишина. Флори достаточно хорошо понимал, что «престиж – это все». Он не раз наблюдал такие туманные конфликты, в которых подозрение важнее доказательства, а репутация важнее тысячи свидетелей. На ум ему пришла мысль, неудобная, неуютная мысль, которая не могла прийти три недели назад. Это был один из тех моментов, когда человек ясно видит, в чем его долг, и, пусть бы даже весь мир пытался отвратить его от этого, чувствует уверенность, что исполнит его.
– Предположим, к примеру, – сказал он, – вас бы приняли в клуб. Помогло бы это вашему престижу?
– Если бы меня приняли в клуб! О, воистину, да! Клуб! Это крепость неприступная. Окажись там, и никто не станет слушать эти басни обо мне, как не станет слушать о вас или мистере Макгрегоре или любом другом европейском джентльмене. Но какая у меня надежда, что они меня примут после того, как их умы были отравлены против меня?
– Что ж, смотрите, доктор, что я вам скажу. Я выдвину вашу кандидатуру на следующем общем собрании. Я знаю, этот вопрос будет подниматься, и если кто-нибудь предложит кандидата, смею сказать, никто, кроме Эллиса, возражать не станет. А тем временем…
– Ах, друг мой, дорогой мой друг! – доктор чуть не задохнулся от избытка чувств и схватил Флори за руку. – Ах, друг мой, это так благородно! Поистине благородно! Но это слишком. Я боюсь, вы снова получите неприятности с вашими европейскими друсьями. Мистер Эллис, к примеру… вытерпит ли он, если вы предложите меня?
– Ой, ну его. Но вы должны понимать, что я не могу обещать, что вас примут. Это зависит от того, что скажет Макгрегор, и в каком настроении будут остальные. Может, ничего и не получится.
Доктор все еще держал обеими руками, пухлыми и влажными, руку Флори. Глаза его увлажнились и сверкнули из-под очков на Флори, точно прозрачные глаза собаки.
– Ах, друг мой! Если бы только меня приняли! Какой конец всем моим бедам! Но, друг мой, как я уже скасал, не будьте слишком рьяны в этом деле. Берегитесь Ю По Кьина! Он теперь сачислил вас в свои враги. И даже для вас его вражда может быть опасна.
– О господи, меня он не тронет. Он пока ничего такого не сделал – лишь несколько глупых анонимок.
– Я бы не был так уверен. Он снает тонкие способы ударить. И он несомненно перевернет небо и семлю, лишь бы меня не приняли в клуб. Если у вас есть слабое место, берегите его, друг мой. Он его выяснит. Он всегда бьет в самое слабое место.
– Как крокодил, – подсказал Флори.
– Как крокодил, – согласился доктор мрачно. – Ах, но, друг мой, как мне отрадно, если я стану членом вашего европейского клуба! Какая честь быть рядом с европейскими джентльменами! Но есть еще одно дело, мистер Флори, которого я пока не касался. Просто – я надеюсь, это совершенно ясно – я не намерен никак испольсофать клуб. Членство – это все, чего я жажду. Даже если бы меня приняли, я, конечно, никогда бы не подумал приходить в клуб.
– Не приходить в клуб?
– Нет-нет! Боже упаси, чтобы я навясывал свое общество европейским джентльменам! Я только буду платить фсносы. Это для меня достаточно высокая привилегия. Я верю, вы это понимаете?
– Прекрасно, доктор, прекрасно.
Флори не мог сдержать смех, поднимаясь на холм. Теперь уж он точно предложит кандидатуру доктора. И какая буча поднимется, когда другие это услышат – ох, черт возьми, какая буча! Но, как ни поразительно, при мысли об этом он только смеялся. То, что месяц назад приводило его в смятение, теперь вызывало почти восторг.
Почему? И почему вообще он дал такое обещание? Это была мелочь, никакого серьезного риска – ничего героического – и все же, это было непохоже на него. Почему после стольких лет – осмотрительных, пакка-сахибских лет – он так внезапно нарушал все правила?
Он знал почему. Потому что Элизабет вошла в его жизнь – она так изменила ее и обновила, словно бы и не было всех этих лет, полных грязи и убожества. Ее присутствие изменило весь строй его мыслей. С ней он снова стал дышать воздухом Англии – родной Англии, где мысль свободна, и человек не обречен навечно танцевать под дудку пакка-сахибства в назидание низшим расам.
«Где жизнь, что прежде я живал?»[73] – подумал он.
Само существование Элизабет делало возможным для него, даже естественным поступать порядочно.
«Где жизнь, что прежде я живал?» – снова подумал он, входя в свои ворота.
Он был счастлив, счастлив. Ибо постиг, что правы верующие, говоря, что есть спасение, и жизнь может начаться заново. Он шел по дорожке, и ему казалось, что его дом, цветы и слуги, и вся его жизнь, так недавно погруженная в уныние и тоску по родине, каким-то образом обновилась, наполнилась смыслом и красотой, неиссякаемой. Какой замечательной может быть жизнь, если только тебе есть, с кем разделить ее! Как, оказывается, можно любить эту страну, если ты не один! На дорожке показался Нерон, не побоявшийся выйти на солнце ради рисовых зерен, просыпанных мали, который задавал корм козам. К нему метнулась Фло, шумно дыша, и Нерон взмыл в воздух и уселся Флори на плечо. Флори вошел в дом, держа в руках красного петушка и поглаживая его шелковистую шею и спину с гладкими ромбовидными перьями.
Не успел он шагнуть на веранду, как понял, что в доме Ма Хла Мэй. Ни к чему было Ко Сле спешно возникать на пороге с кислой физиономией. Флори уже уловил ее смесь запахов сандала, чеснока, кокосового масла и жасмина в волосах. Он бросил Нерона через перила веранды.
– Эта женщина снова здесь, – сказал Ко Сла.
