– Мы мертвы, – проговорил он.

– Да, мертвы, – послушно отозвалась Юлия.

– Мертвы вы, – согласился металлический голос за их спинами.

Их буквально отбросило друг от друга. Внутренности Уинстона мгновенно превратились в комок льда. Побелели даже радужки глаз Юлии, лицо ее пожелтело. Пятна румян, еще остававшиеся на щеках ее, как бы отделились от кожи.

– Мертвы вы, – повторил железный голос.

– Это из-за картинки, – выдохнула Юлия.

– Это из-за картинки, – повторил голос. – Оставайтесь там, где стоите. Не двигайтесь, пока не прикажут.

Началось, началось наконец! Они не могли сделать ничего другого, кроме как стоять, глядя друг другу в глаза. Бежать ради спасения жизни своей, выбраться из дома, пока еще не поздно, – подобная мысль даже не пришла им в головы. Невозможно не подчиниться исходящему из стены голосу. Раздался щелчок, сдвинулась с места какая-то задвижка, зазвенело разбившееся стекло. Картина упала на пол, открыв спрятанный за ней телескан.

– Теперь они могут видеть нас, – произнесла Юлия.

– Теперь мы можем видеть вас, – согласился голос. – Станьте посреди комнаты спиной к спине, руки за голову. Не прикасайтесь друг к другу.

Они не прикасались, но Уинстону казалось, что он чувствует, как трясет все тело Юлии. А может, это трясло его самого. Он еще мог приказать зубам, чтобы они не стучали, но колени совсем не поддавались его власти.

Снизу донесся топот марширующих ног. Топотали уже не только снаружи дома, но и внутри. Двор вдруг наполнился людьми. Что-то загремело по мостовой, женщина умолкла. Корыто проскрежетало, словно им запустили в стену; раздались возмущенные голоса, потом – крик боли.

– Дом окружен, – проговорил Уинстон.

– Дом окружен, – повторил голос.

Лязгнув зубами, Юлия произнесла:

– Кажется, нам пора прощаться.

– Действительно, вам пора прощаться, – согласился голос.

A затем его сменил другой – тонкий и культурный, который Уинстон как будто слышал раньше:

– Кстати говоря, пока мы не забыли, напомню: «Вот тебе свеча, чтобы в постель лечь, а за нею меч – тебе голову с плеч!»

За спиной Уинстона что-то рухнуло на постель. Уткнувшаяся в окно лестница разбила стекло, по ней уже грохотали сапоги. Комната мгновенно наполнилась крепкими мужчинами в черных мундирах, подкованных железом сапогах и с дубинками в руках.

Уинстон более не дрожал. Он не решался даже пошевелиться. Важно было одно: не двигаться, стоять смирно, не подавая им повода бить тебя! Напротив него остановился агент, человек с внушительной челюстью чемпиона по боксу. Казалось, что на лице его вместо рта было прорезано узкое отверстие; он задумчиво поигрывал рукояткой дубинки. Уинстон встретился с ним взглядом. Ощущение наготы человека, стоящего с заложенными за голову руками, не имеющего возможности прикрыть лицо и тело, было почти непереносимо. Агент выставил кончик белого языка, лизнул то место, где полагалось бы быть губам, и прошел дальше. Снова послышался громкий звон и шелест рассыпающегося стекла. Кто-то взял со стола стеклянное пресс-папье и вдребезги разбил его о камин.

Кусочек коралла, крошечный розовый обломок, похожий на сахарный розовый бутон из бисквитного торта, покатился по ковру. Какой он маленький, подумал Уинстон, каким маленьким он всегда был! Рядом послышался глухой вскрик и шум падения, кто-то ударил его по лодыжке так, что едва не сбил с ног. Один из агентов ударил Юлию в солнечное сплетение, отчего она перегнулась пополам, как лента карманной рулетки. Теперь она корчилась на полу от боли. Уинстон не смел повернуть голову даже на миллиметр, но посиневшее, ловящее ртом воздух лицо Юлии иногда попадало в его поле зрения. И даже охваченный ужасом, он как будто всем своим телом ощущал ее боль, мучительную боль, однако же не настолько жгучую, как ее желание восстановить дыхание. Он знал, какова эта боль… жуткая, тягостная, непереносимая… чтобы просто вытерпеть ее, надо было суметь вдохнуть. А потом двое агентов взяли Юлию под мышки и колени и как мешок вынесли из комнаты.

Уинстон успел заметить ее лицо, обращенное к полу, пожелтевшее и искаженное, на правой щеке которого еще оставался мазок румян, – и больше он не видел ее.

Он словно врос в пол. Никто пока еще не ударил его. Мысли, приходившие сами собой, но казавшиеся совершенно неважными, начали пробиваться в сознание. Интересно, взяли ли они и мистера Черрингтона. Интересно, как обошлись они с той женщиной во дворе… Он заметил, что страшно хочет помочиться, и слегка удивился, так как делал это всего два или три часа назад. Уинстон увидел, что часы на камине показывают на девять часов: двадцать один час. Но было еще слишком светло. Разве в августе вечером не должно темнеть в двадцать один час? Или, может, это они с Юлией проспали, ошиблись со временем и решили, что сейчас двадцать часов тридцать минут, а на самом деле это было восемь тридцать следующего утра? Впрочем, эта мысль показалась ему неинтересной, и он не стал развивать ее.

В коридоре послышались другие, уже более легкие шаги. В комнату вошел мистер Черрингтон. Поведение одетых в черное агентов сразу сделалось менее вызывающим. Что-то изменилось и во внешности мистера Черрингтона. Заметив на полу осколки стеклянного пресс-папье, он резко бросил:

– Уберите это.

Один из агентов нагнулся, исполняя приказание. В голосе вошедшего исчез акцент кокни; Уинстон вдруг осознал, чей голос слышал несколько мгновений назад из телескана. На мистере Черрингтоне был прежний бархатный пиджак, но волосы его, совсем недавно бывшие почти белыми, сделались черными. Кроме того, на нем не было очков. Окинув Уинстона внимательным взглядом, словно удостоверяясь, что это действительно он, мистер Черрингтон более не обращал на него внимания. Его можно было узнать, однако это был уже совсем другой человек. Тело его выпрямилось, он как будто бы даже прибавил в росте. Лицо его претерпело самые мелкие изменения, но тем не менее совершенно преобразилось. Черные брови сделались менее кустистыми, морщины исчезли, сами очертания лица изменились – даже нос казался короче. Перед Уинстоном было внимательное холодное лицо тридцатилетнего мужчины, и он подумал, что, должно быть, впервые видит сотрудника органов Госмысленадзора, зная об этом.

Часть третья

Глава 1

Уинстон не знал, где именно находится. Нетрудно было предположить, что в Министерстве любви, но убедиться в этом было невозможно. Он очутился в камере без окон и с высоким потолком; стены ее сверкали белым фаянсом, а скрытые в них лампы заливали помещение холодным светом. Он слышал негромкое ровное жужжание, предположительно связанное с вентиляцией. Вдоль всех стен камеру огибала скамья или полка, достаточно широкая для того, чтобы на ней можно было сидеть, прерывавшаяся только дверью; на противоположной от двери стене был унитаз без деревянного сиденья. Кроме того, в камере располагались четыре телескана, по одному в каждой стене.

В животе тупо ныло. Ныло с того самого момента, когда его погрузили в фургон без окон и увезли прочь. А еще его снедал голод, тягучий и нездоровый. Возможно, в последний раз он ел двадцать четыре часа назад… а может быть, и все тридцать шесть. Уинстон так и не понял, когда именно его арестовали, и, возможно, уже никогда не поймет, что тогда было на дворе, вечер или утро. С момента ареста его не кормили.

Он старался сидеть смирно на узкой скамье, положив руки на колени. Попытка сделать неожиданное движение неизменно пресекалась недовольным рыком из телескана. Однако чувство голода одолевало. Более всего он желал получить кусок хлеба.

Он подумал, что в кармане комбинезона могли заваляться хлебные крошки. Вполне возможно, эта мысль пришла к нему потому, что время от времени что-то кололо ногу – довольно большая крошка. В конце концов искушение пересилило страх, и он осторожно опустил руку в карман.