Однако существует один вопрос, которому до сей поры мы почти не уделяли внимания. Он формулируется так: ЗАЧЕМ отменять равенство между людьми? Если механизм этого процесса мы уже описали правильным образом, каковы мотивы этой чудовищной, тщательно спланированной попытки заморозить историю в конкретный момент времени?

Здесь мы приближаемся к главному секрету. Как мы уже видели, мистика Партии, и прежде всего Внутренней Партии, основана на ДВОЕМЫСЛИИ. Однако под ним скрывается первоначальный мотив – глубинный, никогда не оспариваемый инстинкт, повлекший за собой захват власти, изобретение ДВОЕМЫСЛИЯ, создание органов Госмысленадзора, постоянные военные действия и вся прочая параферналия. На самом деле этот мотив…

Уинстон ощутил тишину так, как замечают незнакомый звук. Ему казалось, что в последние минуты Юлия очень притихла. Она лежала на боку, обнаженная выше талии, подложив руку под щеку… темный локон свалился на ее глаза. Грудь ее медленно и ритмично поднималась и опускалась.

– Юлия?

Ответа не последовало.

– Юлия, ты не спишь?

Ответа не было снова. Она спала. Закрыв книгу, Уинстон осторожно опустил ее на пол, лег и аккуратно прикрыл покрывалом их обоих.

А ведь я так еще и не понял этот главный секрет, подумал он. Теперь он понимал КАК, но так и не добрался еще до ПОЧЕМУ. Глава I, как и Глава III, на самом деле не открыли ему ничего такого, чего он не знал бы сам, они просто систематизировали то знание, которым он уже обладал. Однако после их прочтения Уинстон еще больше убедился, что отнюдь не безумен. Пребывание в меньшинстве, пусть даже состоящем из тебя одного, не делает человека безумцем. Существуют правда и отрицающая ее ложь, и если ты стоишь за правду, даже один против всего мира, ты не безумен. Золотой луч заходящего солнца наискось пронзил окно и упал на подушку. Он зажмурился. Ощущение света на лице и прикосновение гладкого женского тела создавали в нем крепкую и сонную уверенность: все хорошо, с ним не случится ничего плохого. Он уснул, пробормотав под нос: «Здравый рассудок не имеет отношения к статистике», – ощущая при этом, что произносит великую истину.

Проснулся Уинстон с ощущением того, что долго проспал, однако взгляд на старомодные часы сообщил, что сейчас только двадцать часов тридцать минут. Он позволил себе подремать, а потом уже привычный голос во дворе внизу за окном завел:

Ето было как мечтание.

Ето прошло как апрельский день,

Но не забылось желание!

И на сердце мое пала тень!

Нелепая песня, похоже, сохраняла популярность. Ее нередко можно было услышать на улице. Она даже пережила «Песнь Ненависти». Голос разбудил Юлию, она роскошно потянулась и выбралась из постели.

– Жрать хочу. Давай сварим еще кофейку. Черт! Керосинка погасла, и вода остыла. Керосин кончился.

– Наверное, можно попросить у Черрингтона.

– Странно, я вроде проверяла, и она была полной. И вообще я намереваюсь одеться. Холодновато стало.

Уинстон также встал и оделся. Не знающий усталости голос продолжал:

Говорят мне, что время все лечит,

Говорят, что все можно забыть…

Что б ни выпало, чет или нечет,

Мне судьбы своей не изменить!

Застегнув пояс комбинезона, Уинстон подошел к окну. Солнце, должно быть, спряталось за дома; оно более не светило во двор. Брусчатка сверкала чистотой, словно ее вымыли. Похоже, что умылось и само небо – настолько свежей и бледной казалась голубизна, проглядывавшая между печных труб. Женщина без устали маршировала туда и обратно, сгибаясь и разгибаясь, распевая и умолкая, пришпиливая к веревке новые, новые и новые пеленки. Уинстон попытался понять, занимается ли она стиркой пропитания ради или же просто является рабыней двух или трех десятков внуков. Подошедшая Юлия остановилась рядом с ним; оба они со своего рода восхищением смотрели на суетившуюся внизу крепкую фигуру. В очередной раз глянув на женщину в ее характерной позе с протянутыми к веревке крепкими руками, оттопыренными конскими ягодицами, Уинстон вдруг впервые понял, что она прекрасна. Ему никогда даже в голову не приходило, что тело пятидесятилетней женщины, раздобревшей до чудовищных размеров в результате многочисленных родов, закаленное и огрубевшее от работы, сделавшееся крепким, как перезрелая репа, можно назвать прекрасным, но оно было прекрасным, и в конце концов, подумал он, почему, собственно, нет? Твердое, бесформенное тело, подобное гранитному камню своей шершавой красной кожей, было столь же похоже на девушку, как ягода розы на розу. С какой стати плод надо ставить ниже цветка?

– Она прекрасна, – пробормотал он.

– Еще бы, попа метр шириной, – съехидничала Юлия.

– Это ее стиль красоты, – поправил Уинстон.

Тонкая талия Юлии легко умещалась в его объятьях. Нога ее от бедра до колена вплотную прижималась к его ноге. Но тела их никогда не произведут своего отпрыска. Этого они никогда не позволят себе. Только произнесенным словом, только соприкосновением умов смогут они передать свой секрет. Та женщина во дворе не обладала крепким умом, однако у нее были сильные руки, теплое сердце и плодоносная утроба. Он попытался прикинуть, скольким детям она могла дать жизнь. Вполне могло быть, что пятнадцати. Кратковременный расцвет ее, расцвет шиповника, продлился, наверное, год, а потом она вдруг раздобрела, как напитавшийся удобрением плод, сделалась плотной, красной и шершавой, после чего жизнь ее свелась к стирке, чистке, штопке, готовке, уборке… и снова чистке, стирке… Сперва для детей, потом для внуков – и так тридцать лет, день за днем. И в конце такой жизни она еще поет. Мистическое почтение, которое он ощущал к ней, каким-то образом сочеталось с бледно-голубым безоблачным небом, где-то за печными трубами уходившим в неизмеримую даль. Интересно, что небо это одинаково для всех людей… оно одно и то же в Евразии, в Востазии… такое же, как и здесь. И люди под этим небом везде одинаковы… везде и повсюду, во всем мире они такие же, их сотни и тысячи тысяч – невежественных, ничего не знающих друг о друге, разделенных стенами ненависти и лжи и в то же время почти одинаковых… людей, еще не научившихся думать, но собирающих в своих сердцах, утробах и мышцах силу, которая однажды перевернет мир. Если надежда еще есть, ищи ее среди пролов!

Еще не дочитав до конца КНИГУ, он знал, какими словами должен был закончить ее Гольдштейн. Будущее принадлежит пролам. Но разве можно быть уверенным в том, что, когда настанет их время, построенный пролами мир не окажется столь же враждебным к нему, Уинстону Смиту, как и мир Партии? Не окажется, потому что мир этот хотя бы будет миром здравомыслия. Там, где есть равенство, там есть и здравомыслие. Это случится рано или поздно, но сила наконец преобразится в сознание. Пролы бессмертны, разве можно усомниться в этом, глядя на могучую фигуру, расхаживающую по двору? В конце концов они пробудятся. И пока это не произошло, пусть до пробуждения пролов придется ждать еще тысячу лет, они будут жить наперекор всем трудностям, как птицы, передавая друг другу жизненную силу, которой нет у Партии и которую она не способна убить.

– А ты помнишь, – проговорил он, – дрозда, который пел нам в тот первый день на опушке леса?

– Он пел не для нас, – возразила Юлия. – Он пел своего удовольствия ради. Впрочем, не так. Он просто пел.

Птицы поют, пролы поют… Партия не поет. По всему свету, в Лондоне и Нью-Йорке, в Африке и Бразилии, в таинственных землях, лежащих внутри рубежей, на улицах Парижа и Берлина, в деревнях бесконечной русской равнины, на базарах Китая и Японии – повсюду высится эта непобедимая фигура, чудовищная от работы и деторождения, трудящаяся от рождения и до смерти и при этом поющая. Однажды из ее могучей утробы должно выйти племя истинно разумных людей. Мы жили мертвыми, им принадлежит будущее. Но и мы можем поучаствовать в этом будущем, если будем хранить жизнь в разуме так, как поддерживали они жизнь в теле, и передавать друг другу тайную доктрину, утверждающую, что два плюс два равно четырем.