Он несколько раз дернулся вверх и вниз, бросая тоскливый взгляд на туалетное приспособление. Затем он вдруг решительно сдернул с себя шорты.

– Извини, старина, – произнес он. – Не могу терпеть. Это все от волнения.

И он плюхнулся своей объемистой задницей на ведро. Уинстон закрыл лицо руками.

– Смит! – взвизгнул голос из телеэкрана. – Шестьдесят-семьдесят девять Смит У! Открыть лицо. В камере запрещается закрывать лицо.

Уинстон убрал руки. Парсонс шумно и очень обильно сходил в туалет. А потом оказалось, что крышка закрывается плохо, и в камере долго стояла нестерпимая вонь.

Парсонса увели. Таинственным образом приходили и уходили еще какие-то заключенные. Одной из них, женщине, сказали: «Комната 101», и Уинстон заметил, как она, услышав эти слова, вдруг задрожала и побледнела. Время шло, и если его привели сюда утром, то сейчас должен был быть полдень; или если тогда был полдень, то сейчас полночь. В камере находились шесть арестантов – мужчин и женщин. Все сидели очень спокойно. Напротив Уинстона расположился мужчина почти без подбородка, с крупными длинными зубами, и оттого лицо его очень напоминало какого-то большого безвредного грызуна. Его пухлые, испещренные пятнышками щеки так оттопыривались внизу, что казалось, будто за ними спрятаны запасы еды. Бледно-серые глаза робко оглядывали лица сидящих в камере, но мужчина тут же отводил их, стоило ему поймать чей-то взгляд.

Дверь открылась – ввели очередного узника, при виде которого Уинстон ощутил холодок внутри. Это был обычный, невзрачного вида мужчина, возможно, инженер или какой-то техник. Но лицо его поражало сильной изможденностью. Оно походило на череп. Из-за страшной худобы рот и глаза выглядели непропорционально огромными, к тому же в глазах этих плескалась убийственная, неукротимая ненависть к кому-либо или чему-либо.

Мужчина сел на скамью почти рядом с Уинстоном. Уинстон больше не смотрел на него, но измученное лицо-череп так явственно стояло в его глазах, будто он продолжал видеть его прямо перед собой. Внезапно он понял, в чем дело. Мужчина умирал от голода. Та же мысль почти одновременно пришла в голову всем, кто находился в камере. Сидящие на скамье слабо зашевелились. Мужчина без подбородка пристально посмотрел на человека с лицом-черепом, затем виновато отвел глаза, потом взглянул на него снова, словно тот непреодолимо притягивал его. Он начал ерзать на сиденье. Наконец он встал, неуклюже прошелся по камере, засунул руку в карман своего комбинезона и со смущенным видом протянул мужчине с лицом-черепом запачканный чем-то кусок хлеба.

Телеэкран тут же издал яростный оглушительный рев. Мужчина без подбородка едва не подпрыгнул на месте. Человек с лицом-черепом быстро убрал руки за спину, словно желая показать всему миру, что он отказался от дара.

– Бамстед! – прогрохотал голос. – Двадцать семь-тринадцать Бамстед Дж.! Сейчас же бросить хлеб!

Мужчина без подбородка уронил кусок хлеба на пол.

– Стоять на месте, – продолжал голос. – Лицом к двери. Не двигаться.

Мужчина без подбородка подчинился. Его большие обвисшие щеки непроизвольно дрожали. Дверь с лязгом отворилась. Когда вошедший в камеру молодой офицер отступил в сторону, за его спиной показался коренастый крепкий надзиратель с огромными руками и мощными плечами. Он встал напротив мужчины без подбородка и затем по сигналу от офицера, подавшись всем телом вперед, нанес узнику сокрушительный удар прямо в зубы. Сила удара была такова, что ноги арестованного оторвались от пола. Его тело перелетело через всю камеру и ударилось об основание туалета. Несколько секунд он неподвижно лежал там, а темная кровь текла из его носа и рта. Потом послышалось очень слабое и, видимо, бессознательное не то хныканье, не то писк. Затем мужчина перевернулся и, шатаясь, встал на четвереньки. Вместе с потоком слюны и крови из его рта выпали две половинки зубного протеза.

Узники сидели очень тихо, скрестив руки на коленях. Мужчина без подбородка вскарабкался на свое место. Нижняя половина его лица темнела. Рот распух и превратился в бесформенную массу вишневого цвета с черной дырой посредине.

Время от времени капли крови падали на его комбинезон. Его серые глаза скользили по лицам сидящих в камере с еще более виноватым видом, чем раньше, словно он пытался понять, насколько остальные презирают его за такое унижение.

Дверь открылась. Офицер сделал короткий взмах рукой, указывая на человека-черепа.

– Комната 101, – произнес он.

Сбоку от Уинстона послышался вздох и началось движение. Человек бросился на колени и умоляюще сложил руки.

– Товарищ! Офицер! – закричал он. – Не надо меня туда! Разве я не все рассказал вам? Что еще вы хотите знать? Я во всем признаюсь, во всем! Только скажите в чем, и я сразу же в этом признаюсь. Напишите, и я все подпишу – все! Только не в комнату 101!

– В комнату 101, – сказал офицер.

Лицо мужчины, уже и без того очень бледное, стало вдруг такого цвета, которого Уинстон раньше и представить не мог. Оно приобрело явный оттенок зеленого.

– Делайте со мной, что хотите! – кричал он. – Вы неделями морили меня голодом. Доведите дело до конца и дайте мне умереть. Расстреляйте меня. Повесьте. Приговорите на двадцать пять лет. Кого я должен еще выдать? Только скажите кого, и я расскажу вам о нем все, что захотите. Мне дела нет до них и до того, что вы с ними сделаете. У меня жена и трое детей. Самому старшему шесть лет. Возьмите их всех и перережьте их глотки у меня на глазах, я буду стоять рядом и смотреть. Только не в комнату 101.

– В комнату 101, – повторил офицер.

Мужчина окинул безумным взглядом остальных заключенных, словно ему в голову пришла мысль о том, что он может предложить вместо себя другую жертву. Его глаза остановились на разбитом лице человека без подбородка. Он выбросил вперед свою тощую руку.

– Вот кого нужно брать, не меня! – закричал он. – Вы не слышали, что он говорил, когда ему разбили лицо. Дайте мне шанс, и я вам каждое его слово передам. ОН против Партии, а я нет. – Надзиратели шагнули вперед. Голос мужчины перешел на визг. – Вы его не слышали! – повторил он. – Телеэкран не работал. Вам нужен ОН. Возьмите его, не надо меня!

Два здоровых надзирателя слегка наклонились, чтобы взять его под руки. Но в этот момент мужчина бросился на пол камеры и схватился за железную ножку скамьи. Он начал выть – бессловесно, как животное. Охрана схватила его, пытаясь поднять, но он цеплялся за ножку с поразительной силой. Минут двадцать они оттаскивали его. Заключенные сидели тихо, скрестив руки на коленях и глядя прямо перед собой. Вой прекратился: у мужчины остались силы лишь на то, чтобы держаться за ножку. Затем раздался крик иного рода. Ударом ботинка надзиратель сломал заключенному пальцы рук. Несчастного поставили на ноги.

– В комнату 101, – произнес офицер.

Когда мужчину выводили, он шел, пошатываясь, опустив голову и придерживая изувеченную руку; весь его пыл угас.

Прошло много времени. Если человека с лицом черепа увели ночью, то сейчас было утро; если утром, то сейчас ближе к вечеру. Уинстон был один, уже несколько часов один. Боль от сидения на узкой скамье стала такой невыносимой, что он часто вставал и ходил по камере, а телеэкран молчал. Кусок хлеба все еще лежал там, где его уронил мужчина без подбородка. Сначала было очень трудно не смотреть на него, но потом голод уступил место жажде. Во рту сделалось липко и противно. Мерное гудение и постоянный белый свет вызывали что-то вроде головокружения, какую-то пустоту в голове. Он вставал, потому что кости ломило невыносимо, а затем почти сразу садился, потому что в голове все вертелось, и он боялся упасть. Когда физические страдания чуть утихали, возвращался ужас. Иногда при мысли об О’Брайене и бритвенном лезвии появлялась слабая надежда. Разумно предположить, что лезвие могли бы спрятать в еде, если бы ему принесли еду. Мысли о Джулии были совсем смутными. Где-то она тоже страдает и, вероятно, сильнее, чем он. Может быть, сейчас она кричит от боли. Он подумал: «Если бы ради спасения Джулии мне потребовалось бы страдать в два раза больше, я бы выдержал? Да». Но это было только умозаключением, сделанным лишь потому, что он знал: он должен прийти к такому решению. Он не чувствовал этого. Здесь ты не можешь чувствовать ничего, кроме боли и предчувствия боли. Кроме того, возможно ли, когда ты на самом деле страдаешь, желать по какой бы то ни было причине, чтобы твоя боль усилилась? Но на этот вопрос ответа не было.