Это был тяжелый кусок стекла, закругленный с одной стороны и плоский с другой – почти полушарие. В цвете и структуре стекла заключалась какая-то непонятная мягкость, наводившая на мысли о дождевой воде. В середине вещицы находился странный розовый завиток, увеличенный за счет выпуклости; он напоминал розу или морской анемон.

– Что это? – спросил очарованный предметом Уинстон.

– Коралл, это коралл, – ответил старик. – Скорее всего, из Индийского океана. Там такие обычно вставляли в стекло. Сделано не меньше сотни лет назад. Судя по его виду, даже больше.

– Прекрасная вещь, – произнес Уинстон.

– Прекрасная вещь, – с признательностью согласился его собеседник – Но сейчас не многие способны ее оценить. – Он кашлянул. – И если вы вдруг захотите ее купить, то она будет стоить вам четыре доллара. Помню времена, когда за вещи такого рода просили восемь фунтов, а восемь фунтов – ну, если честно, не подсчитаю, – но это большие деньги. Однако кому сейчас нужен настоящий антиквариат – даже та малость, которая еще уцелела?

Уинстон тут же выложил четыре доллара и опустил желанную стекляшку в карман. Его привлекла даже не сама красота, а мысль об обладании вещью, сделанной во времена, столь отличные от настоящего дня. Мягкое стекло дождевой воды не походило ни на одно когда-либо виденное им. Вещица была вдвойне привлекательна благодаря ее явной бесполезности, хотя он догадывался, что она, должно быть, использовалась как пресс-папье. Она тяжело скользнула в карман, но, к счастью, особенно не выпирала. Странная вещь; члена Партии компрометировал уже сам факт ее обладания. Любой старинный и потому красивый предмет всегда вызывал хотя бы легкое подозрение. Получив четыре доллара, старик заметно взбодрился. Уинстон понял, что можно было сбросить цену до трех или даже двух.

– Наверху тоже есть комната, можем посмотреть, если хотите, – предложил он. – Там ничего такого. Так, несколько вещичек. Только нужно лампу взять, если хотите подняться.

Он зажег еще одну лампу и, согнувшись, медленно, показывая дорогу, пошел по крутой старой лестнице, а затем по крошечному коридору в комнату, окна которой выходили не на улицу, а на мощенный булыжником двор и целый лес дымовых труб с колпаками. Уинстон заметил, что мебель в комнате стояла так, будто здесь все еще живут. Ковровая дорожка на полу, пара картин на стенах и глубокое закопченное кресло, придвинутое к камину. Старомодные стеклянные часы с двенадцатичасовым циферблатом тикали на каминной полке. У окна, занимая почти четверть комнаты, стояла огромная кровать со все еще находящимся на ней матрасом.

– Мы здесь жили, пока жена не умерла, – извиняющимся тоном сказал старик. – Постепенно продаю мебель. Прекрасная кровать красного дерева, лучше сказать: была бы прекрасной, если бы выгнать оттуда клопов. Но осмелюсь заметить, вы, верно, находите ее немного громоздкой.

Он поднял лампу так, чтобы осветить всю комнату – в теплом тусклом свете помещение почему-то стало выглядеть уютным. У Уинстона промелькнула мысль, что эту комнатку вполне можно было бы снять за несколько долларов в неделю, если только решишь рискнуть. Дикое, неисполнимое желание – оно сразу исчезло; и все же комната пробуждала в Уинстоне какую-то ностальгию, что-то вроде памяти предков. Ему казалось, будто он точно знает, что чувствует человек, сидя в таком помещении, в таком вот кресле у горящего огня, положив ноги на решетку и поставив чайник на огонь – в полном одиночестве, в полной безопасности, когда никто не следит за тобой и ничей голос не стучит тебе в уши, когда не слышно ни одного звука, кроме пения чайника и дружелюбного тиканья часов.

– Здесь нет телеэкрана! – не удержался он от замечания.

– Ах, – сказал старик, – сроду не имел ничего такого. Слишком дорого. Да и никогда не ощущал в этом надобности. Смотрите, вон в углу чудесный стол с откидной крышкой. Хотя в нем надо заменить петли, если вы хотите использовать боковины.

В другом углу стоял небольшой книжный шкаф, и Уинстона сразу же потянуло к нему. Там не было ничего, кроме хлама. В кварталах пролов, как и везде, принято активно охотиться на книги и уничтожать их. Весьма сомнительно, чтобы где-нибудь в Океании сохранились книги до 1960 года издания. Старик, продолжая держать лампу в руках, стоял перед картиной в раме из розового дерева, висевшей с другой стороны от камина, напротив кровати.

– Ну, вот, если вам интересны старинные гравюры… – начал он деликатно.

Уинстон подошел поближе к картине, чтобы рассмотреть ее. Это была гравюра на стали, на ней – овальной формы здание с прямоугольными окнами и маленькой башенкой впереди. Вокруг здания шла ограда, а сзади изображено нечто похожее на статую. Уинстон вгляделся в детали. Что-то смутно знакомое, хотя статуи он не помнил.

– Рамка прикреплена к стене, – сказал старик, – но, осмелюсь сказать, что, если вам нужно, я ее отвинчу.

– Мне знакомо это здание, – наконец произнес Уинстон. – Там сейчас руины. Это посередине улицы, за Дворцом правосудия.

– Верно. За зданием суда. Его разбомбили – о, много лет назад. Там когда-то была церковь Святого Клемента Датского. Вот как она называлась. Он улыбнулся, словно извиняясь, будто сказал что-то забавное, и добавил:

– Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны!

– Что это? – спросил Уинстон.

– О, «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны!» Знал это стихотворение, когда маленьким был. Дальше не помню, только конец: «Вот свеча – иди в кровать, а это нож – тебе несдобровать». Что-то вроде танца. Они стояли, сцепив руки вверху, ты шел под ними, а когда говорили: «А это нож – тебе несдобровать», – то руки опускались, и тебя ловили. Там перечислялись названия церквей. Всех лондонских церквей – все главные точно там были.

Уинстон рассеянно задумался, к какому веку принадлежит эта церковь. Возраст лондонских зданий всегда трудно определять. Все большое и впечатляющее, если оно было более или менее новым на вид, автоматически относили к постройкам послереволюционного времени, в то время как все, явно датируемое более ранним сроком, считалось созданным в какой-то смутный период, который называли Средними веками. В эпоху капитализма же вроде бы ничего ценного сделано не было. Как и по книгам, по архитектуре ты тоже изучать историю не мог. Статуи, надписи, мемориальные доски, названия улиц – все, что могло бы пролить свет на прошлое, – систематически переделывалось.

– А я и не знал, что это церковь была, – произнес он.

– На самом деле их много осталось, – отозвался старик, – хотя теперь они иначе используются. Как там в стихотворении было? А! Вспомнил:

Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны,

Колокол Сент-Мартина требует три фартинга.

Вот что смог вспомнить только. Фартинг – это такая медная монетка, наподобие цента.

– А где находился Сент-Мартин? – спросил Уинстон.

– Сент-Мартин? Да он и сейчас там стоит. На площади Победы, рядом с картинной галереей. Здание с треугольным крыльцом, колоннами впереди и широкой лестницей.

Уинстон хорошо знал это место. Там располагался музей, который использовали для пропагандистских выставок разного рода: макеты управляемых ракет и плавучих крепостей, сценки из восковых фигур, иллюстрирующих зверства врага и прочее.

– Церковь называлась Сент-Мартин в полях, – продолжал старик, – хотя никаких полей в этой части города я не припомню.

Уинстон не стал покупать гравюру. Она была бы еще более несуразным приобретением, чем стеклянное пресс-папье; и как ее нести домой, разве что вытащить из рамы. Однако он задержался еще на несколько минут, чтобы поговорить со стариком, чье имя, как он обнаружил, было не Уикс (о чем можно было подумать, глядя на надпись на вывеске магазина), а Чаррингтон. Оказалось, что мистер Чаррингтон – вдовец, ему шестьдесят три года, и он живет при магазине уже тридцать лет. Все это время он собирается сменить имя на табличке, но никак руки не доходят. Между тем в голове Уинстона звучали обрывки детского стихотворения. «Апельсины и лимоны – слышатся Клемента звоны, колокол Сент-Мартина требует три фартинга!» Интересно, когда ты эти строчки повторяешь про себя, кажется, словно и правда слышишь звон колоколов – колоколов пропавшего Лондона, который все еще где-то существует, невидимый и забытый. И ему чудилось, будто колокольни-призраки начинают звонить одна за другой. Однако, насколько он помнил, он никогда не слышал церковного колокольного звона в реальной жизни.