As for his sister, she might have been removed, like Winston himself, to one of the colonies for homeless children (Reclamation Centres, they were called) which had grown up as a result of the civil war, or she might have been sent to the labour camp along with his mother, or simply left somewhere or other to die.

Что до сестры, то ее могли поместить, как и самого Уинстона, в колонию для беспризорных (эти "воспитательные центры" возникли в результате гражданской войны), или с матерью в лагерь, или просто оставили где-нибудь умирать.

The dream was still vivid in his mind, especially the enveloping protecting gesture of the arm in which its whole meaning seemed to be contained.

Сновидение еще не погасло в голове -- особенно обнимающий, охранный жест матери, в котором, кажется, и заключался весь его смысл.

His mind went back to another dream of two months ago.

На память пришел другой сон, двухмесячной давности.

Exactly as his mother had sat on the dingy white-quilted bed, with the child clinging to her, so she had sat in the sunken ship, far underneath him, and drowning deeper every minute, but still looking up at him through the darkening water.

В сегодняшнем она сидела на бедной кровати с белым покрывалом, держа сестренку на руках, в том тоже сидела, но на тонущем корабле, далеко внизу, и, с каждой минутой уходя все глубже, смотрела на него снизу сквозь темнеющий слой воды.

He told Julia the story of his mother's disappearance.

Он рассказал Джулии, как исчезла мать.

Without opening her eyes she rolled over and settled herself into a more comfortable position.

Не открывая глаз, Джулия перевернулась и легла поудобнее.

'I expect you were a beastly little swine in those days,' she said indistinctly. 'All children are swine.'

-- Вижу, ты был тогда порядочным свиненком, -- пробормотала она. -- Дети все свинята.

'Yes.

^{-- Да}

.

But the real point of the story—'

Но главное тут...

From her breathing it was evident that she was going off to sleep again.

По дыханию ее было понятно, что она снова засыпает.

He would have liked to continue talking about his mother.

Ему хотелось еще поговорить о матери.

He did not suppose, from what he could remember of her, that she had been an unusual woman, still less an intelligent one; and yet she had possessed a kind of nobility, a kind of purity, simply because the standards that she obeyed were private ones.

Из того, что он помнил, не складывалось впечатления о ней как о женщине необыкновенной, а тем более умной; но в ней было какое-то благородство, какая-то чистота -просто потому, что нормы, которых она придерживалась, были личными.

Her feelings were her own, and could not be altered from outside.

Чувства ее были ее чувствами, их нельзя было изменить извне.

It would not have occurred to her that an action which is ineffectual thereby becomes meaningless.

Ей не пришло бы в голову, что, если действие безрезультатно, оно бессмысленно, Когда любишь кого-то, ты его любишь, и, если ничего больше не можешь ему дать, ты все-таки даешь ему любовь.

If you loved someone, you loved him, and when you had nothing else to give, you still gave him love.

Когда не стало шоколадки, она прижала ребенка к груди.

When the last of the chocolate was gone, his mother had clasped the child in her arms. It was no use, it changed nothing, it did not produce more chocolate, it did not avert the child's death or her own; but it seemed natural to her to do it.

Проку в этом не было, это ничего не меняло, это не вернуло шоколадку, не отвратило смерть -ни ее смерть, ни ребенка; но для нее было естественно так поступить.

The refugee woman in the boat had also covered the little boy with her arm, which was no more use against the bullets than a sheet of paper.

Беженка в шлюпке так же прикрыла ребенка рукой, хотя рука могла защитить от пуль не лучше, чем лист бумаги.

The terrible thing that the Party had done was to persuade you that mere impulses, mere feelings, were of no account, while at the same time robbing you of all power over the material world.

Ужасную штуку сделала партия: убедила тебя, что сами по себе чувство, порыв ничего не значат, и в то же время отняла у тебя всякую власть над миром материальным.

When once you were in the grip of the Party, what you felt or did not feel, what you did or refrained from doing, made literally no difference.

Как только ты попал к ней в лапы, что ты чувствуешь и чего не чувствуешь, что ты делаешь и чего не делаешь -- все равно.

Whatever happened you vanished, and neither you nor your actions were ever heard of again.

Что бы ни произошло, ты исчезнешь, ни о тебе, ни о твоих поступках никто никогда не услышит.

You were lifted clean out of the stream of history.

Тебя выдернули из потока истории.

And yet to the people of only two generations ago this would not have seemed all-important, because they were not attempting to alter history.

А ведь людям позапрошлого поколения это не показалось бы таким уж важным -- они не пытались изменить историю.

They were governed by private loyalties which they did not question.

Они были связаны личными узами верности и не подвергали их сомнению.

What mattered were individual relationships, and a completely helpless gesture, an embrace, a tear, a word spoken to a dying man, could have value in itself.

Важны были личные отношения, и совершенно беспомощный жест, объятье, слеза, слово, сказанное умирающему, были ценны сами по себе.

The proles, it suddenly occurred to him, had remained in this condition.

Пролы, вдруг сообразил он, в этом состоянии и остались.

They were not loyal to a party or a country or an idea, they were loyal to one another.

Они верны не партии, не стране, не идее, а друг другу.

For the first time in his life he did not despise the proles or think of them merely as an inert force which would one day spring to life and regenerate the world.

Впервые в жизни он подумал о них без презрения -- не как о косной силе, которая однажды пробудится и возродит мир.

The proles had stayed human.

Пролы остались людьми.

They had not become hardened inside.

Они не зачерствели внутри.

They had held on to the primitive emotions which he himself had to re-learn by conscious effort.

Они сохранили простейшие чувства, которым ему пришлось учиться сознательно.

And in thinking this he remembered, without apparent relevance, how a few weeks ago he had seen a severed hand lying on the pavement and had kicked it into the gutter as though it had been a cabbage-stalk.

Подумав об этом, он вспомнил -- вроде бы и не к месту, -- как несколько недель назад увидел на тротуаре оторванную руку и пинком отшвырнул в канаву, словно это была капустная кочерыжка.