Very likely no boots had been produced at all.

Весьма вероятно, что обуви вообще не произвели.

Likelier still, nobody knew how many had been produced, much less cared.

Еще вероятнее, что никто не знает, сколько ее произвели, и, главное, не желает знать.

All one knew was that every quarter astronomical numbers of boots were produced on paper, while perhaps half the population of Oceania went barefoot.

Известно только одно: каждый квартал на бумаге производят астрономическое количество обуви, между тем как половина населения Океании ходит босиком.

And so it was with every class of recorded fact, great or small.

То же самое -- с любым документированным фактом, крупным и мелким.

Everything faded away into a shadow-world in which, finally, even the date of the year had become uncertain.

Все расплывается в призрачном мире. И даже сегодняшнее число едва ли определишь.

Winston glanced across the hall. In the corresponding cubicle on the other side a small, precise-looking, dark-chinned man named Tillotson was working steadily away, with a folded newspaper on his knee and his mouth very close to the mouthpiece of the speakwrite.

Уинстон взглянул на стеклянную кабину по ту сторону коридора. Маленький, аккуратный, с синим подбородком человек по фамилии Тиллотсон усердно трудился там, держа на коленях сложенную газету и приникнув к микрофону речеписа.

He had the air of trying to keep what he was saying a secret between himself and the telescreen.

Вид у него был такой, будто он хочет, чтобы все сказанное осталось между ними двоими -между ним и речеписом.

He looked up, and his spectacles darted a hostile flash in Winston's direction.

Он поднял голову, и его очки враждебно сверкнули Уинстону.

Winston hardly knew Tillotson, and had no idea what work he was employed on.

Уинстон почти не знал Тиллотсона и не имел представления о том, чем он занимается.

People in the Records Department did not readily talk about their jobs.

Сотрудники отдела документации неохотно говорили о своей работе.

In the long, windowless hall, with its double row of cubicles and its endless rustle of papers and hum of voices murmuring into speakwrites, there were quite a dozen people whom Winston did not even know by name, though he daily saw them hurrying to and fro in the corridors or gesticulating in the Two Minutes Hate.

В длинном, без окон коридоре с двумя рядами стеклянных кабин, с нескончаемым шелестом бумаги и гудением голосов, бубнящих в речеписы, было не меньше десятка людей, которых Уинстон не знал даже по имени, хотя они круглый год мелькали перед ним на этаже и махали руками на двухминутках ненависти.

He knew that in the cubicle next to him the little woman with sandy hair toiled day in day out, simply at tracking down and deleting from the Press the names of people who had been vaporized and were therefore considered never to have existed.

Он знал, что низенькая женщина с рыжеватыми волосами, сидящая в соседней кабине, весь день занимается только тем, что выискивает в прессе и убирает фамилии распыленных, а следовательно, никогда не существовавших людей.

There was a certain fitness in this, since her own husband had been vaporized a couple of years earlier.

В определенном смысле занятие как раз для нее: года два назад ее мужа тоже распылили.

And a few cubicles away a mild, ineffectual, dreamy creature named Ampleforth, with very hairy ears and a surprising talent for juggling with rhymes and metres, was engaged in producing garbled versions--definitive texts, they were called--of poems which had become ideologically offensive, but which for one reason or another were to be retained in the anthologies.

А за несколько кабин от Уинстона помещалось кроткое, нескладное, рассеянное создание с очень волосатыми ушами; этот человек по фамилии Амплфорт, удивлявший всех своей сноровкой по части рифм и размеров, изготовлял препарированные варианты -- канонические тексты, как их называли, -- стихотворений, которые стали идеологически невыдержанными, но по той или иной причине не могли быть исключены из антологий.

And this hall, with its fifty workers or thereabouts, was only one sub-section, a single cell, as it were, in the huge complexity of the Records Department.

И весь этот коридор с полусотней сотрудников был лишь подсекцией -- так сказать, клеткой -в сложном организме отдела документации.

Beyond, above, below, were other swarms of workers engaged in an unimaginable multitude of jobs.

Дальше, выше, ниже сонмы служащих трудились над невообразимым множеством задач.

There were the huge printing-shops with their sub-editors, their typography experts, and their elaborately equipped studios for the faking of photographs.

Тут были огромные типографии со своими редакторами, полиграфистами и отлично оборудованными студиями для фальсификации фотоснимков.

There was the tele-programmes section with its engineers, its producers, and its teams of actors specially chosen for their skill in imitating voices.

Была секция телепрограмм со своими инженерами, режиссерами и целыми труппами артистов, искусно подражающих чужим голосам.

There were the armies of reference clerks whose job was simply to draw up lists of books and periodicals which were due for recall.

Были полки референтов, чья работа сводилась исключительно к тому, чтобы составлять списки книг и периодических изданий, нуждающихся в ревизии.

There were the vast repositories where the corrected documents were stored, and the hidden furnaces where the original copies were destroyed.

Были необъятные хранилища для подправленных документов и скрытые топки для уничтожения исходных.

And somewhere or other, quite anonymous, there were the directing brains who co-ordinated the whole effort and laid down the lines of policy which made it necessary that this fragment of the past should be preserved, that one falsified, and the other rubbed out of existence.

И где-то, непонятно где, анонимно, существовал руководящий мозг, чертивший политическую линию, в соответствии с которой одну часть прошлого надо было сохранить, другую фальсифицировать, а третью уничтожить без остатка.

And the Records Department, after all, was itself only a single branch of the Ministry of Truth, whose primary job was not to reconstruct the past but to supply the citizens of Oceania with newspapers, films, textbooks, telescreen programmes, plays, novels--with every conceivable kind of information, instruction, or entertainment, from a statue to a slogan, from a lyric poem to a biological treatise, and from a child's spelling-book to a Newspeak dictionary.

Весь отдел документации был лишь ячейкой министерства правды, главной задачей которого была не переделка прошлого, а снабжение жителей Океании газетами, фильмами, учебниками, телепередачами, пьесами, романами -- всеми мыслимыми разновидностями информации, развлечений и наставлений, от памятника до лозунга, от лирического стихотворения до биологического трактата, от школьных прописей до словаря новояза.

And the Ministry had not only to supply the multifarious needs of the party, but also to repeat the whole operation at a lower level for the benefit of the proletariat.