Уинстон опять рыгнул.
The gin was wearing off, leaving a deflated feeling.
Джин уже выветрился, оставив после себя ощущение упадка.
The telescreen--perhaps to celebrate the victory, perhaps to drown the memory of the lost chocolate--crashed into
Телекран, то ли празднуя победу, то ли чтобы отвлечь от мыслей об отнятом шоколаде, громыхнул:
' Oceania, 'tis for thee'.
"Тебе, Океания".
You were supposed to stand to attention.
Полагалось встать по стойке смирно.
However, in his present position he was invisible.
Но здесь он был невидим.
' Oceania, 'tis for thee' gave way to lighter music.
"Тебе, Океания" сменялась легкой музыкой.
Winston walked over to the window, keeping his back to the telescreen.
Держась к телекрану спиной, Уинстон подошел к окну.
The day was still cold and clear.
День был все так же холоден и ясен.
Somewhere far away a rocket bomb exploded with a dull, reverberating roar.
Где-то вдалеке с глухим раскатистым грохотом разорвалась ракета.
About twenty or thirty of them a week were falling on London at present.
Теперь их падало на Лондон по двадцать-тридцать штук в неделю.
Down in the street the wind flapped the torn poster to and fro, and the word INGSOC fitfully appeared and vanished.
Внизу на улице ветер трепал рваный плакат, на нем мелькало слово АНГСОЦ.
Ingsoc.
Ангсоц.
The sacred principles of Ingsoc.
Священные устои ангсоца.
Newspeak, doublethink, the mutability of the past.
Новояз, двоемыслие, зыбкость прошлого.
He felt as though he were wandering in the forests of the sea bottom, lost in a monstrous world where he himself was the monster.
У него возникло такое чувство, как будто он бредет по лесу на океанском дне, заблудился в мире чудищ и сам он -- чудище.
He was alone.
Он был один.
The past was dead, the future was unimaginable.
Прошлое умерло, будущее нельзя вообразить.
What certainty had he that a single human creature now living was on his side?
Есть ли какая-нибудь уверенность, что хоть один человек из живых -- на его стороне?
And what way of knowing that the dominion of the Party would not endure FOR EVER?
И как узнать, что владычество партии не будет вечным?
Like an answer, the three slogans on the white face of the Ministry of Truth came back to him:
И ответом встали перед его глазами три лозунга на белом фасаде министерства правды:
WAR IS PEACE FREEDOM IS SLAVERY IGNORANCE IS STRENGTH
ВОИНА -- ЭТО МИР СВОБОДА -- ЭТО РАБСТВО НЕЗНАНИЕ -- СИЛА
He took a twenty-five cent piece out of his pocket.
Он вынул из кармана двадцатипятицентовую монету.
There, too, in tiny clear lettering, the same slogans were inscribed, and on the other face of the coin the head of Big Brother.
И здесь мелкими четкими буквами те же лозунги, а на оборотной стороне -- голова Старшего Брата.
Even from the coin the eyes pursued you.
Даже с монеты преследовал тебя его взгляд.
On coins, on stamps, on the covers of books, on banners, on posters, and on the wrappings of a cigarette packet--everywhere.
На монетах, на марках, на книжных обложках, на знаменах, плакатах, на сигаретных пачках -повсюду.
Always the eyes watching you and the voice enveloping you.
Всюду тебя преследуют эти глаза и обволакивает голос.
Asleep or awake, working or eating, indoors or out of doors, in the bath or in bed--no escape.
Во сне и наяву, на работе и за едой, на улице и дома, в ванной, в постели -- нет спасения.
Nothing was your own except the few cubic centimetres inside your skull.
Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе.
The sun had shifted round, and the myriad windows of the Ministry of Truth, with the light no longer shining on them, looked grim as the loopholes of a fortress.
Солнце ушло, погасив тысячи окон на фасаде министерства, и теперь они глядели угрюмо, как крепостные бойницы.
His heart quailed before the enormous pyramidal shape.
Сердце у него сжалось при виде исполинской пирамиды.
It was too strong, it could not be stormed.
Слишком прочна она, ее нельзя взять штурмом.
A thousand rocket bombs would not batter it down.
Ее не разрушит и тысяча ракет.
He wondered again for whom he was writing the diary.
Он снова спросил себя, для кого пишет дневник.
For the future, for the past--for an age that might be imaginary.
Для будущего, для прошлого... для века, быть может, просто воображаемого.
And in front of him there lay not death but annihilation.
И ждет его не смерть, а уничтожение.
The diary would be reduced to ashes and himself to vapour.
Дневник превратят в пепел, а его -- в пыль.
Only the Thought Police would read what he had written, before they wiped it out of existence and out of memory.
Написанное им прочтет только полиция мыслей -- чтобы стереть с лица земли и из памяти.
How could you make appeal to the future when not a trace of you, not even an anonymous word scribbled on a piece of paper, could physically survive?
Как обратишься к будущему, если следа твоего и даже безымянного слова на земле не сохранится?
The telescreen struck fourteen.
Телекран пробил четырнадцать.
He must leave in ten minutes.
Через десять минут ему уходить.
He had to be back at work by fourteen-thirty.
В 14.30 он должен быть на службе.
Curiously, the chiming of the hour seemed to have put new heart into him.
Как ни странно, бой часов словно вернул ему мужество.
He was a lonely ghost uttering a truth that nobody would ever hear.
Одинокий призрак, он возвещает правду, которой никто никогда не расслышит.
But so long as he uttered it, in some obscure way the continuity was not broken.
Но пока он говорит ее, что-то в мире не прервется.
It was not by making yourself heard but by staying sane that you carried on the human heritage.
Не тем, что заставишь себя услышать, а тем, что остался нормальным, хранишь ты наследие человека.
He went back to the table, dipped his pen, and wrote:
Он вернулся за стол, обмакнул перо и написал.
To the future or to the past, to a time when thought is free, when men are different from one another and do not live alone--to a time when truth exists and what is done cannot be undone: From the age of uniformity, from the age of solitude, from the age of Big Brother, from the age of doublethink--greetings!
