There were also memories of another kind.
Сохранились воспоминания и другого рода.
They stood out in his mind disconnectedly, like pictures with blackness all round them.
Между собой не связанные -- картинки, окруженные чернотой.
He was in a cell which might have been either dark or light, because he could see nothing except a pair of eyes.
Он был в камере -- светлой или темной, неизвестно, потому что он не видел ничего, кроме пары глаз.
Near at hand some kind of instrument was ticking slowly and regularly.
Рядом медленно и мерно тикал какой-то прибор.
The eyes grew larger and more luminous.
Глаза росли и светились все сильнее.
Suddenly he floated out of his seat, dived into the eyes, and was swallowed up.
Вдруг он взлетел со своего места, нырнул в глаза, и они его поглотили.
He was strapped into a chair surrounded by dials, under dazzling lights.
Он был пристегнут к креслу под ослепительным светом и окружен шкалами приборов.
A man in a white coat was reading the dials.
Человек в белом следил за шкалами.
There was a tramp of heavy boots outside.
Снаружи раздался топот тяжелых башмаков.
The door clanged open.
Дверь распахнулась с лязгом.
The waxed-faced officer marched in, followed by two guards.
В сопровождении двух охранников вошел офицер с восковым лицом.
' Room 101,' said the officer.
-- В комнату сто один, -- сказал офицер.
The man in the white coat did not turn round.
Человек в белом не оглянулся.
He did not look at Winston either; he was looking only at the dials.
На Уинстона тоже не посмотрел; он смотрел только на шкалы.
He was rolling down a mighty corridor, a kilometre wide, full of glorious, golden light, roaring with laughter and shouting out confessions at the top of his voice.
Он катился по гигантскому, в километр шириной, коридору, залитому чудесным золотым светом, громко хохотал и во все горло выкрикивал признания.
He was confessing everything, even the things he had succeeded in holding back under the torture.
Он признавался во всем -- даже в том, что сумел скрыть под пытками.
He was relating the entire history of his life to an audience who knew it already.
Он рассказывал всю свою жизнь -- публике, которая и так все знала.
With him were the guards, the other questioners, the men in white coats, O'Brien, Julia, Mr Charrington, all rolling down the corridor together and shouting with laughter.
С ним были охранники, следователи, люди в белом, О'Брайен, Джулия, мистер Чаррингтон -все валились по коридору толпой и громко хохотали.
Some dreadful thing which had lain embedded in the future had somehow been skipped over and had not happened.
Что-то ужасное, поджидавшее его в будущем, ему удалось проскочить, и оно не сбылось.
Everything was all right, there was no more pain, the last detail of his life was laid bare, understood, forgiven.
Все было хорошо, не стало боли, каждая подробность его жизни обнажилась, объяснилась, была прощена.
He was starting up from the plank bed in the half-certainty that he had heard O'Brien's voice.
Вздрогнув, он привстал с дощатой лежанки в полной уверенности, что слышал голос О'Брайена.
All through his interrogation, although he had never seen him, he had had the feeling that O'Brien was at his elbow, just out of sight.
О'Брайен ни разу не появился на допросах, но все время было ощущение, что он тут, за спиной, просто его не видно.
It was O'Brien who was directing everything.
Это он всем руководит.
It was he who set the guards on to Winston and who prevented them from killing him.
Он напускает на Уинстона охранников, и он им не позволяет его убить.
It was he who decided when Winston should scream with pain, when he should have a respite, when he should be fed, when he should sleep, when the drugs should be pumped into his arm.
Он решает, когда Уинстон должен закричать от боли, когда ему дать передышку, когда его накормить, когда ему спать, когда вколоть ему в руку наркотик.
It was he who asked the questions and suggested the answers.
Он задавал вопросы и предлагал ответы.
He was the tormentor, he was the protector, he was the inquisitor, he was the friend.
Он был мучитель, он был защитник, он был инквизитор, он был друг.
And once--Winston could not remember whether it was in drugged sleep, or in normal sleep, or even in a moment of wakefulness--a voice murmured in his ear:
А однажды -- Уинстон не помнил, было это в наркотическом сне, или просто во сне, или даже наяву, -- голос прошептал ему на ухо:
'Don't worry, Winston; you are in my keeping.
"Не волнуйтесь, Уинстон, вы на моем попечении.
For seven years I have watched over you.
Семь лет я наблюдал за вами.
Now the turning-point has come.
Настал переломный час.
I shall save you, I shall make you perfect.'
Я спасу вас, я сделаю вас совершенным".
He was not sure whether it was O'Brien's voice; but it was the same voice that had said to him,
Он не был уверен, что голос принадлежит О'Брайену, но именно этот голос сказал ему семь лет назад, в другом сне:
'We shall meet in the place where there is no darkness,' in that other dream, seven years ago.
"Мы встретимся там, где нет темноты".
He did not remember any ending to his interrogation.
Он не помнил, был ли конец допросу.
There was a period of blackness and then the cell, or room, in which he now was had gradually materialized round him.
Наступила чернота, а потом из нее постепенно материализовалась камера или комната, где он лежал.
He was almost flat on his back, and unable to move.
Лежал он навзничь и не мог пошевелиться.
His body was held down at every essential point.
Тело его было закреплено в нескольких местах.
Even the back of his head was gripped in some manner.
Даже затылок как-то прихватили.
O'Brien was looking down at him gravely and rather sadly.
О'Брайен стоял, глядя сверху серьезно и не без сожаления.
His face, seen from below, looked coarse and worn, with pouches under the eyes and tired lines from nose to chin.
Лицо О'Брайена с опухшими подглазьями и резкими носогубными складками казалось снизу грубым и утомленным.
He was older than Winston had thought him; he was perhaps forty-eight or fifty.
