Но подполковник как бы выборочно оглох:

– А еще, говорят, у вас в доме кто-то застрелился.

– Да, у меня дом с привидениями.

– Не страшно? Совершенно не понимаю, как вы там, в пустом темном доме, одна.

– Ваши ухаживания за моей дачей становятся чрезмерно настойчивыми.

– И что же?

– Мы вам отказываем.

– Обе?

– Абсолютно. – Она встала, отодвинув стул и чуть пошатнувшись на каблуках.

Подполковник попытался поддержать, был отвергнут. Чья-то дама – то ли жена, то ли подруга – дернула ноздрями, фыркнула.

– Что ж, – Знаменский губы растянул, но улыбка не дошла до глаз, – вызову вам такси.

– Не нужно.

– Вы выпили.

– Не ваше дело.

– Имейте в виду, у вас там постукивает…

Мурочка уже без церемоний ткнула пальцем в его высокий лоб:

– У вас стучит не меньше. – И побежала вниз по лестнице.

Никто не окликнул ее, никто, кажется, и не заметил. Гул голосов, звяканье бокалов, смех и разборы ратных полетов так и не прервались ни на секунду.

Знаменский проследил, как тает в полумраке бордовое платье, ухмыльнулся, прицокнул языком и отправился к телефону. Ответившему ему с того конца провода подполковник сказал два слова:

– Слил? Добро. Мухой на место и будь готов.

С орудовцами объясняться не хотелось, поэтому Мария Антоновна ехала не как обычно, а крайне осторожно. Потому на окраину добралась уже в темени. До дома осталось совсем немного, и тут вдруг резко упала стрелка топлива.

– Да ладно тебе, – возмутилась Мурочка, – до пробки ж заливала!

Но «Победа» была глуха к упрекам, повздыхала, почихала, как больная сенной лихорадкой, и заглохла. Сглазил клещ Знаменский!

Мурочка вздохнула. Всем хороши автомобили, кроме вот таких вот вещей. Только что летишь сияющей птицей по темени – а теперь стоишь, как в гробу на колесиках, и только полудохлый свет изнутри освещает.

«Так, где это мы?» – по темени ответ неясен, но, похоже, чуть-чуть не доехали.

Она прикрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Хмель выветрился, голова начинала болеть, накатило траурное настроение. Она закурила было, но к горлу подступила горячая тошнота, Мурочка выкинула сигарету.

Тотчас пожалела – ведь немного осталось этих, союзнических, Евгений привез. Когда в доме случилось несчастье, о котором упомянул вскользь Знаменский, муж тотчас прилетел. Привез множество подарков, нянчился, как с ребенком, слезы утирал, спать укладывал, баюкал, сидя рядом на кровати. Зародилась надежда, что он одумался, но увы. Как только она попыталась стать собой – и Евгений Петрович тотчас изменился, сообщил:

– Я не вернусь. Но ты не волнуйся. Все возьму на себя, деньги буду переводить, со стороны все будет выглядеть прилично.

И улетел в Берлин, оставив наедине с пустотой и темнотой. Мурочка ни черта не боялась, ни живых, ни мертвых, но было обидно. И одиноко.

Она снова зажала в зубках сигарету, поднесла зажигалку-браунинг. Не сдержалась, рассмеялась: вот пропасть! Это и был ее браунинг, а зажигалка валялась рядом на сиденье. Прикурив и сунув пистолетик в карман, Мурочка выбралась из машины, подышать.

Ночь, а жарко, пахнет сырой землей, чуть прелыми листьями. Какие-то мошки поналетели, понаползли. Слева, с железки, за густой порослью слышится глухой перестук колес, как тяжелые удаляющиеся шаги, дальше – лес, чернее черного, бездонный, безразличный. Справа – частокол. Вот взяли моду соседушки, возводить высоченные заборы. За счастье свое опасаются, от сглаза, что ли? Случись что – не докричишься. Тут ей показалось, что какая-то букашка пробирается вверх по ноге, и даже почудилось, будто укусила. Мурочка глянула и содрогнулась: мерзкий клещ! Да такой здоровый, наглый! Она ухватила его ногтями, брезгливо стряхнула пакость эту в траву.

Проще всего оставить машину тут и дойти пешком, но, во-первых, так не хотелось каблуки сбивать, во-вторых, может, просто надо что-то подергать под капотом? Ведь она точно помнила, что заправили ей машину до самого горлышка.

Мурочка, нащупав защелку вслепую, подняла металлическую кромку капота, достала зажигалку, собралась чиркнуть – опять этот чертов браунинг! Она повернулась, чтобы влезть обратно в салон – и тут как будто кусок мрака ожил, стремительно налетел, плотная черная ткань обвила, душа́.

Отключилось все, кроме разума. Не ощущая ни боли, без крика и паники, Тихонова резко поджала подбородок, создав крошечный зазор между тканью и шеей, лягнула каблуком – хватка на миг ослабла. Мурочка ткнула дулом в массу за спиной и спустила курок. Глухой выстрел, раздался то ли вой, то ли мат. Тьма отпрянула, кренясь на сторону, пошла быстро-быстро – и растворилась.

Сгоряча хотелось пальнуть еще раз, наугад, но из-за частоколов начали переругиваться собаки, послышались встревоженные голоса. «Зашевелилось болото!» – Мария Антоновна сплюнула сквозь зубы, тотчас, застыдившись, утерлась платочком. Жить стало куда лучше и уж точно веселее.

…Тут заодно выяснилось, что и заборы, и соседи не такие уж глухие. Все всё услышали, и позвонили, куда следует, и вызвали – натурально, не чужаков по ноль два, а Николаича, капитана Сорокина. Поскольку он квартирует в отделении, четверти часа не прошло – он тут как тут.

Правда, картина ему открылась мирная, неинтересная.

Имела место гражданка Тихонова, сидела себе спокойно в своей машине, курила. Дышала, так сказать, духами, туманами и лишь немного спиртным. Николай Николаевич деликатно, согнутым пальцем, постучал в окно:

– Тук-тук, Мария Антоновна.

Та повела глазами – огромными, обведенными черным (или краска с ресниц поплыла?), поздоровалась, спросила:

– Ко мне, Николай Николаевич?

– К вам, само собой.

– Чем могу, что случилось?

– А я только пришел, хотел у вас спросить. Население сигнализирует о стрельбе, я и зашел узнать, все ли в порядке у нас с вами.

– Как у вас – не знаю, – призналась Мурочка, – у меня не все. Карета моя хандрит, вот и стрельнула глушителем.

– Глушителем, – повторил Сорокин, всматриваясь в нее.

Так, видно, что Мурочка с банкета, но трезва. И глаза, хоть и затуманенные, но зеркало души, а душа – чистый алмаз. Однако Сорокин слишком хорошо знал эту персону, чтобы поверить в глушитель.

Капитан оглянулся: бдительные старички Луганские, которые его и вызвали, мялись в своей калитке, не решаясь приблизиться – они Тихонову побаивались, а других свидетелей не было. Тогда Сорокин галантно открыл дверь и подал руку:

– Приглашаю к себе на суаре[1].

– Чего вдруг к вам? – удивилась Мурочка.

– Так если бы у вас было настроение идти домой, уже дошли бы.

– Вроде бы да. – Она зевнула, стыдливо прикрывшись ладошкой. – Простите.

Сорокин приказал, смягчая директиву интонацией:

– Довольно дурака валять.

– Умеете уговаривать, – заметила Тихонова, но руку подала и направилась с ним.

Ужасно она устала, порой даже чуть не падала со своих каблуков, и Сорокин решил ни о чем пока не расспрашивать. Дошли до отделения. Николай Николаевич, по-прежнему никаких вопросов не задавая, не интересуясь, желает дама или нет, застелил диванчик свежим бельем. Подогрел на керосинке заготовленное ведро воды, отнес в уборную. И увенчал хлопоты вручением свежего шерстяного исподнего:

– Идите, отмойтесь и переоденьтесь. Сегодня остаетесь тут.

– Все мною помыкают, – вяло возмутилась Мурочка, но пошла.

…К тому времени, как она вернулась – смешная без краски на лице, с подвернутыми рукавами и штанинами, на голове чалма из вафельного полотенца, – вода в чайнике уже вскипела, и ее ждало одеяло, шерстяное, жесткое, как наждак.

– Этого не надо… – начала было Мурочка, но капитан без разговоров укутал.

– Не будьте дурой, детка.

– Спасибо.

– Теперь поговорим, – распорядился Сорокин, наливая чаю. – Что произошло?

– Ничего.