Животные изнутри гармоничны, человек вынужден компенсировать недостаток внутренней гармонии внешними факторами. Какой-то венец творения несовершенный.

23 апреля

Вчера заходил Паша, Жорин приятель, симпатичный и Шуре, и мне. Щелк: полноватый сорокалетний миляга из Челябинска, Челябы, как он говорит. Приехал в Москву, охотницу, как Жора говорит, за головами и свежей кровью. Веем видом напоминает меня: сытый, вальяжный, не повышающий голоса, если не раздражают.

Приятели познакомились четыре года назад в бане, там же состоялся первый умный разговор. По возвращении хозяин с восторгом сообщил жене о потрясном мужике, закоренелом холостяке, успешном программисте из крупной компании, позитивном и независимом. «Мне бы так», — вероятно, подумал Жора, а я, помнится, подумал, что соседство голых однополых тел вполне способно стимулировать интеллектуальную близость. Паша стал неназойливо бывать у нас по субботам, даря хозяйке обходительность и цветы, а мне недешевый корм, за что я благодарно трусь о его ноги.

Визит начался в прихожей с традиционных дифирамбов нашей старорежимной квартире в сравнении с Пашиной хайтековской. Потом все, по обыкновению, переместились на кухню, где уже ждал чай с хозяйкиными фирменными сладкими пирогами. Хозяйка, побыв немного, деликатно удалилась в спальню отдохнуть, предоставив мужчинам свободу выбора тем, а я остался наблюдать.

Жора, нахохленный, голова немного склонена на левый бок, глаза скосились в противоположную сторону — вылитый готовый к бою соседский петух, виденный мной из окна дачи. Только крылья-руки не отведены назад, а напряженно сцеплены пальцами на животе — чуть что выпрямятся и отхлещут визави по морде.

На повестке дня страна. Главный критерий определения гражданина, начинает Жора, желание приносить пользу родине и народу. Паша, непосредственно себя с Жорой причисляющий к тому самому народу, возражает, что желание пользы и сама польза суть различны. Они-то оба, считает Паша, давно уже приносят пользу родине, работая на нее по возможности честно. На родину в смысле и на себя, потому что уже почти тридцать лет, как это разрешено. Ну, мы ж не на себя работаем, на дядю, перечит Жора. На дядю, кивает Паша, но, во-первых, никто не запрещает и на себя, а во-вторых, если ты профессионал, то тебя и дядя неплохо кормит. Здесь он на больную Жорину мозоль наступил.

— Профессионал! — взвивается Жора. — Да профессионалов всех удавили в перестроечное лихолетье, новых что-то не видно.

— Во-первых, новые уже народились, ты просто не в курсе, во-вторых, к примеру, я, — спокойно парирует Паша, — а ты разве не профессионал?

— Ну, я не по специальности работаю…

— Кстати, про специальность. Меня по годовому контракту приглашают в Испанию или Китай, на выбор.

— И что ты?

— Думаю. Ты ведь был в Испании? Как там?

— Классно, — кисло отвечает Жора, расцепляя руки-крылья и глядя на приятеля скорбными глазами.

В Жориных глазах годы спрессовались в мгновение. Я тоже побывал туристом в Испании начала двухтысячных, когда вместе с хозяевами разглядывал семейный альбом, и теперь сканирую Жорины мысли. Вот он, весь в белом, за столиком на берегу океана пьет ром, элегантный набриолиненный испанец приглашает его в крупную фирму на руководящую должность с невероятными возможностями и деньгами, он сомневается, его уговаривают, он милостиво соглашается.

Лично я на Пашином месте дома бы остался. Зачем мне Испания? Или Китай? У них, вон, кошки голые, а у нас яйца золотые.

— А интеллигенция? — вскидывается, выводя меня из задумчивости, Жора. — Уничтожили интеллигенцию, сделали из борцов за свободу кривляк и шутов.

— Они сами себя превратили в шутов, в Репетиловых, шумим, братец, шумим, всех долой да все пропало. Нет такого класса и никогда не было. Были совестливые и порядочные люди. Они и сейчас есть.

— А как же борьба с имущественным неравенством?

— При чем здесь интеллигенты? Здесь государство должно регулировать. Законами.

— А если законы не исполняются? Не надо бороться?

— Ты вот недавно рассказывал про полицейского, который с тебя деньги взял за обгон в населенном пункте. С кем будешь бороться? С гадом-полисом или с собой, нарушителем? Давай пироги есть, чай остыл, — подвел черту под диспутом Паша.

С интеллигентами, хозяин, у тебя тоже затык. По моему мнению, была интеллигенция классом или нет, только утратила она нынче свое главное историческое качество — стыд. Я долго не мог просечь эту эмоцию, поскольку животные ее не имеют. Мы не прячем гениталии, не скорбим, если обидели собрата, не унываем по поводу отсутствия у соседей нормальных жилищных условий при наличии таковых у себя. Людям же свойственно стыдиться. Половых органов — издавна, собственного поведения — в процессе эволюции сознания, собственных недостатков и достоинств до сердечной боли — русской интеллигенции. Подозреваю, что третья форма индивидуального стыда накладывается на поиск общей справедливости, иначе не ставил бы хозяин «как им не стыдно обманывать народ» на одну доску с «они окончательно дискредитировали понятие справедливости». Возможно, и так, только стесняюсь спросить: «Если ты, Жора, считаешь себя интеллигентом, какого ж тогда ты, белый и пушистый, занимаешься мелким щипачеством?» Припоминаю хвастовство жене про реализацию контрабандных хабэшных футболок: челнок из Узбекистана отдал их в магазин по сто пятьдесят рублей, а ты, минуя Валеру, загнал по триста. И считал это чуть ли не геройством. Известно мне и про польскую контрафактную косметику с ведома Валеры, и про вьетнамские рубашки «Лакоста» без ведома. Что до народа, за который интеллигенция многие лета болела и который, прав Паша, ныне переродился в людей с конкретными проблемами, то болеть конкретно, доложу вам, совсем не то же самое, что болеть вообще.

13 мая, поздний вечер

Отец на даче, сын заходил навестить мать. Щелк: портрет молодого человека и пожилой женщины с котом.

Митя входит, целуется с мамой, снимает в прихожей куртку и ботинки, смотрит сквозь сидящего на коврике меня, переступает, идет в ванную помыть руки, возвращается, ногой отодвигает, словно половую тряпку, нас с ковриком, достает из кармана куртки черный глянцевый айфон и, автоматически прокручивая его в пальцах правой руки, словно завзятый картежник колоду, перемещается в гостиную. Там, на накрытом праздничной льняной скатертью столе, томятся в ожидании перманентные пироги, специально приготовленная к приходу дорогого гостя снедь, маринованные грибочки с дачи и бутылочка домашней настойки на сливе. У столь же истомившейся в дверях комнаты хозяйки расплывшиеся в улыбке губы диссонируют с виноватыми глазами. Усевшись за стол, она принимается накладывать в сыновью тарелку побольше мяса, риса с подливой, эксклюзивного зеленого салата, сохраняя на лице улыбку и вину. Лицо сына не имеет выражения.

— Как дела, Митюш? Сливяночку будешь? Грибочки?

— Нормально. Нет, я же за рулем. Грибочки погодя.

— Как дома? Ну, твое здоровье.

— Нормально. Спасибо.

— На работе тоже нормально? Я ни разу от тебя не слышала, как ты набираешь профессиональные знания, — глаза становятся жесткими. — Ты ведь и выставки должен посещать. И театры.

— Я с тобой и на выставки находился, и в театры, и вообще намаршировался. Ты всегда лучше знала, что мне надо.

— А что, не знала?

— А что, ты меня спрашивала, нужны ли мне твои знания? Согласен ли я с твоим выбором для меня факультатива или института?

— Зато художественная школа, куда я тебя за уши тянула, помогает теперь в твоей профессии.

— Помогает, мам, помогает. Только лучше бы я в футбольную секцию ходил.

Митя выставляет против Шуриных стрел щит раздражения, что привносит в трапезу напряженность. Молчаливо пожевав, Шура активизирует процесс пищеварения стопочкой сливянки, после чего стирает салфеткой с губ салатные листочки: