Нил памяти людской, будучи связан непосредственно со мной, закончился, я причалил. Первым огромную лапу стискивает небольшой ладонью Владимир Ильич Ленин. Выглядит превосходно, бодр, в неизменной тройке, в кепке:

— Вег’нулись, батенька? Очень хог’ошо. Мы вас заждались. Упг’авились?

Не передать радости слышать этот картавый выговор, то мягкий, как сейчас, то с металлическими нотками, когда Ильич, заложив пальцы за жилетку, начинает ходить из угла в угол воображаемой комнаты, излагая мне очередную завиральную теорию. Ленин увлекается, я развлекаюсь, он зовет меня Амон, я его Вован, он со мной на «вы», я с ним на «ты», имею право, как-никак бог.

— Здравствуй, здравствуй. Все расскажу. Дай поздороваюсь со всеми.

Говоря со всеми, имею в виду двух противоположностей Ленину во взглядах на классовую борьбу, Джона Леннона и Махатму Ганди, тоже вполне себе крепеньких. Здесь между всеми фантомами царит миролюбие, однако не без пристрастности и взаимных симпатий, способствующих объединению в небольшие группы. В нашей тусовке никого не заботят внутренние механизмы сближения древнего бога со сторонником насильственных методов взятия власти, в свое время полагавшим, возможно не без оснований, что ее, власть, по доброй воле никто не отдаст, и пацифистами с их постулатами сатьяграхи, то есть упорства в истине не оружием, а несотрудничеством с властями и гражданским неповиновением. Периодически возникающие жаркие споры — надо же как-то развлекаться, иначе скучища — обычно завершаются под гитарные переборы Джона и его не исчезающие в небытии песни. Для встречи он выбрал мою любимую:

— Imagine there’s no heaven…. Хай, типа райский привет, чувак!

Ганди витиеват:

— Друг мой, отрада сердца моего, счастлив лицезреть тебя.

Оба при разности слога стараются не отступать от правил, которые предписывают сообщающимся между собой антропоморфам изъясняться на языке той страны, куда посылается аватар.

Впервые, к своему стыду, это слово я услышал от Ганди, хотя оно старинное, и мне, долгожителю с полинявшей оранжевой шерстью, подобало бы знать. Совсем недавно таких, как я, награжденных, называли посланниками, поэтому перед собственным путешествием для полноты информации решил поинтересоваться у Ганди, что он имел в виду. Фантом общественного деятеля направил меня с рекомендательным письмом к ментально близкому ему фантому бога Вишну.

Кстати, где он? Мог бы и осчастливить присутствием. Йогой небось занимается, уединился небось где-нибудь в позе лотоса… Точно, засек, за пальмой висит. Подкрадываюсь и гаркаю в ухо: «Намастэ, голубчик! Чакра не затупилась?» Фамильярность оправдана взаимной симпатией солнечных божеств, благожелательных к людям, я, правда, суровей, хотя все от времени поклонения зависит. На свой шуточный вопрос сразу получаю визуальный ответ: не предают индусы забвению любимого охранителя, синий цвет его кожи не выгорел до синюшного, черты не утратили ясности. Вишну вздрогнул от неожиданности, открыл глаза, недовольно нахмурился, но, увидев нарушителя медитации, просветлел ликом и заграбастал меня в объятия всеми четырьмя руками — «здорово, аватарище!», — чем оживил в памяти лекцию шестилетней давности. Я стоял тогда перед ним с поджатым хвостом, с рекомендациями от Ганди и заискивал; он энергично перебирал ногами по воздуху, помавал то верхними, то нижними руками и вещал:

— Аватар, или аватара, означает нисхождение бога, проще — перелицевание его в низшее существо. Среди древних богов только я такой фокус проделывал, чем горжусь. Наиболее удачными из девяти своих аватар считаю пастуха Кришну, царя Раму и вепря, на современном русском — кабана.

Передо мной сменили друг друга все три персонажа, но последний вызвал вопрос:

— К чему такое самоуничижение — внутри оставаясь богом, принимать звериную личину?

— Чтобы выполнить предназначение и совершить на Земле подвиги, а это в кабаньей шкуре делать однозначно безопасней — не сразу заметят. Мне уже тогда было понятно — среди людей лучше не высовываться. Если все же заметят, заподозрят, что массовые беспорядки инициирует свинья, схватят и приговорят к смертной казни через съедение, скрытый талант поможет сквозануть. Вернусь, отдышусь, и опять за свое. Без подвигов нельзя, иначе какой я Вишну.

Вроде прояснилось, однако не совсем. Получается, я должен буду подвиги на Земле совершать? С одной стороны, круто, с другой — не ощущалось в блеклом организме склонности к геройству. Переезд мог состояться со дня на день, а тут такая закавыка.

— Вишну, в чем фишка-то? Сбросить избыток энергии?

— Миссия аватара — выправление человеческой кармы, — синий бог завис, упер руки в боки, посмотрел как на нерадивого школьника, фыркнул и пропал.

Пришлось лезть в словарь. Узнал, если без погружения, что карма есть влияние совершенных действий на характер настоящего и последующего существований. Значит, что? Значит, человеку необходимо отвечать за свои поступки, иначе трындец, закрутит-завертит болезного колесо сансары. В суслика в следующей жизни перевоплотится или в дерево, не худшие, между прочим, варианты. По ходу выяснилось, что ни самому, ни с посторонней помощью человеку с кармой совладать не удалось.

Какая же участь ожидает меня среди людей? И вообще, почему я? У кого искать ответа, как не у старика Платона, — бегом к нему. Титан древнегреческой мысли в настоящее время истончился до тени, поселился с такой же тенью соплеменника Аристотеля в пещере, где они ведут мало кому слышимые заумные беседы. Мои почти прозрачные уши колышутся, овеваемые воспоминаниями о прохладном ветерке философской зауми. Досадно, в тот раз не было времени насладиться, поэтому перебил со всей возможной учтивостью:

— Платон, э, извините, не знаю, как вас по батюшке, я, понимаете ли, выбран посланником. Вы, я слышал, уже побывали?

— Побывал.

— Не соблаговолите изложить подробности?

— Соблаговолю.

— В смысле, как оно там?

— Хреново.

— А, извините, нельзя ли поконкретней?

— Нельзя.

Тень мыслителя отвернулась, дав понять, что аудиенция окончена, и отступила в темноту пещеры. Вредный старикашка, неприятный. Экая засада, до перемещения, может, всего ничего осталось. «Эврика!» — мысленно воскликнул я, вдохновленный содержательной беседой с древним греком, и понесся к Конфуцию.

Моя последняя надежда, в рубище, с посохом, босая, бесконечно шла по бесконечной пыльной дороге и мерцала — то явится со словами «Конфуций сказал», то растворится.

— Конфуций сказал: знаю, зачем пришел. — Вижу изможденное узкоглазое лицо с жиденькой бороденкой.

— Помоги, мудрейший.

— Не называй меня так. Ибо что есть мудрость? — Слышу лишь при ше петы ван ие.

— Тогда просто помоги. Только побыстрей.

— Конфуций сказал: тише едешь, дальше будешь, все суета сует, всяческая суета. Нет, это, кажется, не мои слова. Сядь, верзила, голову задирать неудобно. Слушай, тупица. Давным-давно, во времена политеизма, когда функции верховного божества выполняли Вишну, Зевс, Один, ты и пара-тройка других реальных пацанов, в воздухе, что называется, витала идея единого Создателя. На это еще знакомый тебе немногословный философ указывал, а он толк знал, недаром получил прозвище Божественный. Постепенно человечество в основной массе приняло идею единого Создателя, в распространении которой трудно переоценить роль еврейского народа, и таким образом вывело себя на новый виток развития.

— Ужасно интересно. А можно поскорей?

— Скоро только сам знаешь, кто родится. — Еле различимый шепот.

— Конфуций, уважаемый, многоуважаемый, пожалуйста, не исчезай.

— Конфуций сказал: все связано со всем, все есть часть всего. Человек незримо соединен с Создателем и зримо с нами, мы зримо соединены с человеком и незримо с Создателем. Ибо мы, миражи, булькающие в перенасыщенном бульоне человеческого сознания, всегда, в отличие от ходячих плотских тел, были, есть и будем послушны Его воле. Он же, возлюбивший людей в единении плоти и духа, удостаивает некоторых из нас чести быть выловленными из общего месива и награждает временным переселением к ним. Ибо по-настоящему мы жаждем одного — облечься в одежду из сухожилий, мышц и кожи. Ты жаждешь?