— Не неси лабуды, Севка, не дам кануть. Имею возможность помочь другу. Это мне зачтется как доброе, от чистого сердца деяние посреди лавины грехов. Жена чего — скурвилась? Плевать! Возьмешь другую. У тебя вроде от первого брака дитё было? А тут нету? Сэ си бон, как говорят французы. Я с первой развелся из морально-этических соображений. Я ей (кандидатше наук) сказал: «Бросаю к раздербеневой бабушке всю вашу дрёбаную и гробаную математику и ухожу. В эту подлую, низкую, алчную, преступную, сквалыжную жизнь. Так мне и надо. Недаром говорится в писании: «Коемуждо по делом его».

— Ты ведь тридцати двух лет стал доктором, профессором! А теперь, значит, ты не математик? А кто?

— Я в тридцать два года решил задачу, которую вся мировая математика не могла одолеть полвека. А я решил! И что же? Доктор математических наук. Статьи в европейских журналах. А когда вся эта железобетонная пирамида с красной звездой на верхушке рухнула по вине главных идеологов — что мне оставалось? Теоретическая математика — это теперь вроде шахмат: гамбиты, индийские защиты, рокировки… Словом, брат, никому не надо, все коту под хвост. Стоп! Хороший кабак, сейчас припаркуюсь, посидим.

Припарковав джип, Квитницкий вывалился из него, как из танка, посреди разноцветных «пежо», «мерсов» и «БМВ». Еще раз, шумно пыхтя от радости, обнял Слепакова и потащил в подъезд ресторана (Слепаков не мог определить, где они находятся, — где-то вблизи Садового кольца в переулке. Не то у Зубовской площади, не то у Таганки). Над входом горело, испуская импульсивно пунцовые и оранжевые лучи, электрическое солнце — заходящее или восходящее. И его через каждую минуту перечеркивала и вновь угасала бриллиантовая надпись названия. Слепаков успел разглядеть, что на иностранном. У двери с двумя кустами сиреневых хризантем раскланялся швейцар в белом фраке и приподнял белый цилиндр.

Квитницкий сбросил в гардеробе черный лайковый реглан с золочеными пуговицами и предстал толстопузо в блестящем темно-сером костюме, васильковом галстуке на розовой рубашке. Слепаков хмуро сдал потертый плащ и всенародную кепку.

— Скажи, что я с тобой, а то чего доброго не пустят, спросят чего… — шепнул Всеволод Васильевич и стеснительно оглядел свой бурый, давно не утюженный пиджак, брюки тоже были плебейские, зеленая водолазка — более-менее.

— Здесь не спрашивают, — беспечно сказал Антон Квитницкий. — Здесь принимают мои заказы, дружище.

Подплыл скромно, весь в черном, как на похоронах, метрдотель. Нежно улыбнулся Квитницкому:

— Прошу, прошу, джентльмены.

— Стол на двоих, — небрежно приказал Антон и пояснил: — Деловая встреча, сугубо.

Слепаков сел за столик, поражаясь европейской стильной роскоши и какому-то торжествующему хамскому шику посетителей. Женщины почти все были молоденькие, сильно накрашенные, предельно оголенные и подчеркнуто веселящиеся, напоминая своими туалетами и поведением пестрых, стрекочущих, резко вскрикивающих тропических птиц. Мужчины (молодые и не особенно, и примерно ровесники Квитницкому) выглядели по-разному: одни в идеальных смокингах и дипломатических сюртуках типа редингота, другие в обычных костюмах, но, чувствовалось, очень дорогих. Официант, будто облитый синей атласной курткой, прилизанный, лет двадцати, наклонил голову.

— Вне прейскуранта, — произнес Квитницкий, подмигивая официанту. — Лососина или семга, икра зернистая…

— Лучше красная. Вы понимаете, нельзя…

— Нельзя? — очень удивился Антон (кстати, Германович) и сделал свои маленькие заплывшие глазки совершенно круглыми.

— Тогда в закрытой посуде… — хихикнул молодой прилизанный.

— Да хоть в космической капсуле. Ну, организуй салатики — крабы, креветки, миноги, мясной под майонезом, помидорчики, маслины и т. п. Итальянщину с устрицами, что-нибудь такое.

— Маринованный корнишон? Осетрина? Шампиньоны? Или белые по-боярски?

— Естественно. Первое, второе и третье. Остальное — ветчина настоящая тамбовская, салат из куропатки, всякие острые штучки-дрючки с пикантным соусом…

— А на «потом»? Стейк? Бараньи отбивные?

— На «потом» все доставь. Водка отечественная, лучшая. К мясу красное вино, принесешь карточку. А сейчас шампанское со встречей. Действуй, мальчик, действуй. Ни минуты простоя.

И началось элегантное обжорство, подобно которому Всеволод Васильевич давно не имел случая наблюдать, а тем более принимать в нем личное участие. Нельзя сказать, что ему не приходилось пробовать всевозможные дорогие и дефицитные лакомства вроде семги и икры, все это (может быть, менее фешенебельно поданное) он знал и по банкетам в праздничные дни в своем спецпредприятии; кое-что когда-то получал (как весомый сотрудник) в коробках праздничных «заказов». Но все это было так давно и, главное, настолько связывалось в сознании с другой жизнью и эпохой, что угощение, заказанное Квитницким, поразило Всеволода Васильевича. И он заранее сдерживал себя в отношении спиртного. Антон Германович Квитницкий возмутился, пробовал ругаться и заставлять вновь обретенного друга. Но Слепаков отговаривался неважным здоровьем. Что-то окончательно решенное на сегодня делало его осторожным.

Тогда Квитницкий махнул рукой на сдержанного пенсионера по выслуге лет и принялся так активно за выпивку и закусон, что его правая рука, владеющая то наполненной хрустальною рюмкой, то серебряной вилкой с куском снеди, стала казаться подобием мясистой порхающей бабочки, беспрерывно взлетающей от стола к сочно жующему рту. Левой рукой Антон Германович предпочитал эксцентрично жестикулировать. И в процессе еды и питья быстро и внятно говорить.

— Так вот, «короче», как принято выражаться в среде современной продвинутой молодежи. Я бросил жену, бросил институт, математику и нырнул в пузырящийся и клокочущий, как таган с супом, бандитско-коммерческий мир. Чтобы найти себе достойное, а главное, жирное место. Но не тут-то было. Кругом все схвачено, растаскано, поделено, и продолжается дележ до сего дня. Буря в недрах делового народа. Временами мордобой, провокации, наезды. Постреливают. Потом, кому не повезло, великосветские похороны, горы цветов, плачущая молодая красавица-жена, опирающаяся на руку скорбного друга, симфонический оркестр, отпевание, сладкий церковный хор в престижном храме и мраморное надгробие (чуть поменьше мавзолея Владимира Ильича) с выбитой золотом надписью «Семен Егоров» или «Гиви Садулия»… Без перечисления титулов, воинских званий и научных степеней. Ну нет, думаю, это не по мне. Чувствую, в бизнесмены я не попадаю. И в какие-нибудь советники тоже. Знаешь, как в «Свадьбе Фигаро» Бомарше говорится про карьеру военных? «Чести много, а денег мало!» А мне наоборот, я не гордый. Тогда поразнюхал и вижу: осталось риэлторство — и долго еще будет хорошей дойной коровой. Я туда, в качестве младшего делового партнера.

— Это когда спаивают одинокого пенсионера, занимающего однокомнатную хибарку, он подписывает дарственную…

— Как тебе не стыдно, Сева, за кого ты меня принимаешь! Хотя в самом начале такие варианты предлагались.

— Ну да, пенсионера потом находят либо в канализационном люке, либо — лучший случай — на краю безлюдной деревеньки в Тверской или Ярославской области… В бревенчатой развалюхе… А московская квартирка реализуется.

— Сева, умница, ты в курсе. Всем сердцем и острым нюхом почуял я восторг невероятных возможностей, вплоть до самых преступных сюжетов. Но я подобных мерзостей избежал. Как-никак доктор наук, профессор, свободное знание английского и немецкого. Нет, друг мой, я заключаю сделки по продаже-покупке московских офисов. Представляешь? Израильской или американской фирме требуется помещение в центре столицы. Желательно особняк в стиле классического модерна или сентиментальный ампир с колоннами, вензелями, каминами. Или жесткий конструктивизм начала двадцатых годов, внутри — евроремонт. Вообще, если надо, фрески Врубеля, Кандинского, Малевича к… Все найдем, оформим, обо всем договоримся. Например, герр Эрих Гогеншпиц требует именно такой-то особняк восемнадцатого века. Каприз? Не думаю. Значит, что-то имеет отношение к финансовой мировой политике, к глобальной идеологии — оно же не мешает и сверхприбыльному бизнесу. Мы чуть не на колени: «Глубокоуважаемый, светилоподобный герр Эрих, этот понравившийся вам дворец, мать его растак, охраняется государством. По закону! Что-нибудь другое, еще лучше, только не…» — «В вашем варварском государстве, — отвечает побежденный Красной армией немец Гогеншпиц, — никогда не было, нет и не будет никаких законов. Поэтому самый младший сотрудник-оформитель документации получит сорок тысяч баксов в его хамскую продажную рожу (Я интерпретирую, конечно.) А бесчестным чиновникам и собственно вашей фирме — по высшему разряду…» Мыс напарником — в департамент. Просим, молим: вот такая ситуация. «Не хочет, мол, ничего слушать проклятая немчура, а особняк официально «охраняется государством». Неприкосновенная штуковина! Наследие предков! Как быть, ваше превосходительство?» А он нам (большой человек): «Да чё вы, ребята, одеревенели, что ль? Где там «охраняется»? Сейчас это неудобное слово золотым перышком — чирк! И уже ничего не препятствует. Оформляйте, продавайте этому вашему хрену…» — «Герру… ваше превосходительство…» — «Да по мне, хоть динозавру. Но, естественно, порядок знаете…» Мы мордами в лимузин, летим к немцу: «Разрешили наверху, герр Гогеншпиц!» — «Молодцы. Шпрехен зи дойч?» — «О, йя! (и дальше на берлинском диалекте)». — «Вы образованный человек. Окончили институт международных отношений?» — «Нет, герр Эрих, как-то не случилось». — «Ничего, не огорчайтесь. Если будете с умом работать, сделаете себе неплохую жизнь даже в вашей косолапой — или как это? — сиволапой России… хо-хо!» Эх, думаю, старый козел, я б сейчас тебе засандалил промеж рогов… Впрочем, и официальные комиссионные и, так сказать, поощрительные хапнул. В этом отношении у них зерр гут. Честно, как договаривались.