— Она замешана в двух убийствах. Улики, правда, косвенные.

— Не может этого быть! — Глаза Немовой расширились и неподвижно уставились на Горшкова.

Он поежился: неприятный взгляд, пронизывающий насквозь.

— К сожалению, это так. Оба мужчины оказались зарезаны, по всей вероятности, одним и тем же человеком. Вскорости после ухода Яковой.

— Надеюсь, вы не так глупы, чтобы подозревать Еву? Девочка мухи не обидит.

— Не знаю, глуп я или нет, но факты — упрямая вещь. Я уверен, что ваша племянница не убивала, но есть, несомненно, какая-то связь между ней и убийцей. Вот это я и пытаюсь выяснить. Если Якова не причастна вообще, то некоторые улики выглядят, по меньшей мере, странно, если не сказать — загадочно.

— Например?

— В обоих случаях на месте преступления обнаружено яблоко с воткнутым в середину ножом — орудием убийства.

— Яблоко греха… — вдруг отчетливо выговорила Немова, и в ее взгляде возник мрачный блеск.

— Почему вам пришло это в голову? — с удивлением, смешанным с подозрением, быстро спросил Горшков: вот ведьма!

— Ну как же! Где Ева, там яблоко. От него все грехи человеческие: прелюбодеяние, грабежи, убийства.

— Вот видите, и вы связали Еву и убийцу — невольно, из-за яблока.

— Глупости. Выскочило нечаянно. Я вчера как раз «Библейские сказания» Косидовского читала. Знаете, ассоциативное мышление у женщин развито сильнее, чем у мужчин.

— А кроме того, что Ева стала избегать вас, какие еще изменения в ней вы заметили?

— Да пустяки! Может, просто повзрослела.

— Но все же?

— Стала более медлительна, более сосредоточена в себе. Спрошу о чем-нибудь, она сначала посмотрит, будто не понимая, и лишь потом ответит. Глядит иногда на меня так, будто впервые видит.

— Это не связано с ее травмой, с ее болезнью?

— Вы имеете в виду ее повышенную нервную возбудимость?

— Да.

— Она сама вам говорила?

— Да.

— Не думаю. У невропатолога она наблюдается уже три года, и пока все без изменений, то есть не лучше, но и не хуже.

«К чему она клонит? К тому, что у Яковой начинается душевная болезнь? Раз нервы ни при чем. Я лично ничего подобного не заметил. Разве вопиющая наивность… Немова, похоже, себе на уме». — Горшков поставил точку в протоколе.

— Прочитайте и распишитесь.

Она, не читая, поставила свою роспись.

— Да, кстати, а давно Евин отчим повесился?

— Десять лет прошло.

— Было следствие?

— Да.

— И что?

— Самоубийство. Допился до белой горячки.

— Сильно пил?

— Вообще не просыхал. Разве трезвый человек совершил бы насилие над собственной дочерью, подростком?

Из института Горшков вернулся в прокуратуру, спустился в подвал, где в небольшой комнате находился архив. Дела хранились в течение десяти лет. «Хоть бы повезло», — думал он, роясь в картотеке. Ему повезло: еще месяц, и дело было бы уничтожено — за давностью лет. Сизов Иван Иванович — отчим Евы. Заключение экспертизы гласило: асфиксия. Пробегая глазами мелкие строчки, написанные патологоанатомом, Горшков внезапно остановился, перечитал раз, другой: «… две коагуляционные борозды, одна первичная — ниже кадыка, другая — вторичная под подбородком, возможно соскальзывание…»

«Идиот! — обругал Горшков неизвестного судмедэксперта, — сам ты соскользнул… с ума, если написал такое. Возможно, Сизова сначала задушили, а потом инсценировали самоповешение. И я, кажется, догадываюсь, кто мог это сделать. Только что мне это даст? Десять лет — долгий срок».

— Ну что, Горшков, опять несешь свою папочку? — встретил его прокурор. — Какое заключение?

— Заключения нет, Герасим Александрович. Даже версии нет. Есть подозреваемая — Ева Абрамовна Якова, но нет ни одной улики против нее, кроме отпечатков на рюмках, от чего она не отказывается. Уверен, убийца — не она. Есть домыслы, которые к делу не подошьешь. Появилась еше одна фигура, весьма и весьма подозрительная. Вот и все.

— Ладно, давай сюда протоколы. На досуге полистаю, может, какая идейка осенит мою старую голову. Занимайся пока тем случаем на пустыре…

— Евгений Алексеич, неужели поражение? — вне себя от огорчения за своего старшего, горячо почитаемого товарища спросил Сеня.

— Эх, Арсений, плохи наши дела. — Полным именем своего молодого коллегу из уголовного розыска Горшков называл лишь в минуты крайней безнадежности.

— Честно сказать, у меня ум за разум заходит, как начну думать об этих двух убийствах, на первый взгляд, весьма заурядных. Наверно, действительно надо на ме-сяц-два отвлечься, а потом со свежими силами взяться. Вдруг вас осенит? Сколько раз бывало…

— Во-первых, где взять свежие силы? Если бы в отпуск на месячишко, — мечтательно протянул Горшков. — А во-вторых, если до сих пор не осенило… Хотя, знаешь, друг-коллега, сильно мне не понравилась тетка Яковой — Ядвига Павловна. Имя-то какое — Яд-вига. Сначала изобразила из себя благодетельницу по спасению бедной девочки от похотливого козла-отчима. Потом… Есть у меня подозрение, что именно Ядвига задушила пьяного Сизова, а потом подвесила. У горбунов зачастую сила неимоверная. Ты бы видел ее руки — жилистые, костистые, как у мужика-грузчика. Играючи задавить может…

— А зарезать? — вдруг перебил Сеня.

— Зарезать? — переспросил Горшков. — И я подумал…

— А почему нет? Как вы считаете, если бы на Еву напал хулиган, стала бы тетка ее защищать?

— Не сомневаюсь. Она бы горло перегрызла любому за племянницу. Я заметил, с какой нежностью она говорила о девушке. Даже лицо преображалось, светлело. Так что это возможно, но не вероятно. По словам Яковой, все было тихо-мирно во время встречи и с тем, и с другим. Ее потянуло спать… Может, перед свиданием она принимала таблетку?

— Но почему засыпал мужчина? При вскрытии никаких следов лекарственных препаратов не обнаружено.

— А тебя в сон не клонило после бутылки коньяка?

— Я столько не выпью.

— Может, причина в этом. От малой дозы коньяка давление поднимается, от большой — резко падает. Дама спит, ну, и он пристраивается рядышком.

— А почему голый?

— Ну, это ты у него спроси. Понимаешь, есть еще один момент — весьма интересный. Я сказал Ядвиге насчет яблока. Она тут же отреагировала оригинальной фразой: «яблоко греха».

— Н-да. В этом что-то есть. Как она объяснила эту метафору?

— «Библейскими сказаниями», якобы вчера читала и случайно вырвалось. А еще намекала, что с Евой не все в порядке.

— В смысле?

— Ну… — Горшков постучал указательным пальцем по лбу.

— Вот уж не сказал бы. По-моему, все о'кей. Хотя и склонна к срывам. Все они, женщины, такие…

— Не скажи. Ядвига не такая, у нее, наверное, нервы железные. Говорю, что Якова в двух убийствах замешана, а она и глазом не моргнула. Такая на многое способна. Ладно, Сеня, давай по домам. Утро вечера мудренее. Забудем на время о «яблоках греха».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло три месяца. И Горшков, и Сеня стали постепенно забывать о двух нераскрытых убийствах, хотя они и числились по-прежнему за ними. Заедала текучка, и совершенно не было времени поразмышлять над загадкой «яблока греха». Ножи остались лежать среди других вещдоков, яблоки сморщились и усохли, и Горшков, если на глаза ему — в магазине на витрине, в руках у ребенка — попадался этот фрукт, ощущал внутренний дискомфорт.

Как-то у них с Сеней совпало дежурство по городу, приятно было время от времени поговорить по телефону. Было около одиннадцати, когда раздался телефонный звонок. Горшков снял трубку.

— Евгений Алексеич, тут у нас Ядвига Павловна Немова. Желает говорить лично с вами и срочно.

— Сейчас буду.

УВД находилось в двух кварталах ходьбы, и Горшков одолел их за пять минут. Черные с проседью волосы Немовой были растрепаны, глаза лихорадочно блестели, она нервно терла ладонь о ладонь. Увидев входившего Горшкова, вскочила со стула, бросилась навстречу.