— Ева Абрамовна, вы не могли бы более подробно рассказать о вашем знакомстве с Тороповым?

— А что именно вас интересует?

— Все — с начала и до конца.

— Он подвез меня один раз, мы познакомились, сходили в кафе…

— Извините, вы всегда так легко знакомитесь с мужчинами? — перебил Горшков.

— Ой, что вы! Первый раз. Я вообще с ними не знакомлюсь. А Борис такой обходительный, мягкий, деликатный… Был, — ее взгляд затуманился.

— Вы любили его?

— Нет! — вдруг резко бросила она. — Я никогда никого не полюблю.

«Беда с этими красивыми женщинами, вечно их окружает тайна. Может, трагическая любовь? Или действительно обет?» — подумал Горшков.

— Впрочем, это мое личное дело. Вас, вероятно, интересует наша встреча на даче?

— Простите, я не собираюсь вторгаться в вашу личную жизнь. Но убит человек!..

— Я понимаю. Мы договорились заранее, он приехал за мной, я ждала его возле магазина через дорогу от дома…

— А почему не возле подъезда?

— Неужели не ясно? Я не хотела, чтобы меня увидел кто-то из знакомых. Ненавижу сплетни, и сплетников тоже. Многим людям они отравляют жизнь. Простите, я отвлеклась. — Она приложила указательный палец к нижней губе. — Мы приехали к нему на дачу. Все было очень мило. Зачем-то ему понадобилось показывать мне вещи жены: цепочку, два красивых кольца, брошь. Он даже попросил меня все это надеть. Потом мы немного выпили, я ведь совсем не пью, и у меня вдруг закружилась голова. Борис помог мне прилечь…

«Спросить или нет, была ли между ними близость? — подумал следователь и туг же одернул себя: — Какое твое дело, чертов сыщик, спала она с ним или нет? К убийству это не имеет никакого отношения».

— Я, кажется, уснула, — продолжала Якова. — Когда проснулась, на меня напал страх. В детстве я была сильно испугана, и с тех пор со мной бывает. А тут еще он спит. Я поспешила на автобусную остановку, она недалеко находилась, Борис показывал, когда проезжали мимо. И вернулась домой.

— А драгоценности? Вы сняли их?

— Наверно. Я не помню, правда, когда. Но их на мне не было.

— Не было — когда? Уже в доме Торопова или в вашей квартире?

— Не помню. Но у меня дома их точно не было. И нет.

— Скажите, Ева Абрамовна, а вы кому-нибудь постороннему говорили о свидании с Тороповым?

— У меня таких посторонних нет.

— Когда уходили, никого не встретили возле дачи или по дороге?

— Нет, никого.

— А вы не помните, Торопов пользовался при вас ножом? Ну, например, нарезал лимон…

— Нет, ножа я не видела. А лимон был нарезан.

Горшков ушел ни с чем, за исключением некой отвлеченной мысли: красоте надо поклоняться, совершать ради нее героические поступки. А не убийства.

Белкова пришлось отпустить за недостаточностью улик, даже дотошный Сеня ничего нового не обнаружил. Дело постепенно заглохло, и должно было присоединиться к ряду «глухарей». «Горшков тоже не гений, не семи пядей во лбу», — успокаивал себя Жек и не мог успокоить. Не давало ему покоя яблоко. На рюмках были отпечатки пальцев Торопова и Яковой. На бутылке — одного Торопова. На эбонитовой рукоятке ножа отпечатков вообще не удалось обнаружить: похоже, преступник был в перчатках. Яблоко… Ева… Грехопадение… Прямо библейский сюжет. Якова не причастна — это факт. Но тайна в ней… Нет ничего притягательнее и подозрительнее… Горшков с шумом вдохнул воздух, взял в руку папочку с протоколами и направился к прокурору.

— Герасим Александрович, похоже, в тупике я, — он, понурясь, стоял перед непосредственным начальником.

— И на старуху бывает проруха, — хмуро высказался прокурор. — Торопову бы потрясти, да повода нет. Мог ведь быть и наемный убийца, и брошка ему в уплату пошла. Правда, с остальными драгоценностями неясно. А наемника, как ветра в поле, не сыщешь. И момент удачный выбран, спал пьяный. И о свидании наверняка было известно, и о том, что гостья уйдет. Не знаю, Горшков, что и делать с тобой. В отпуск отправить, что ли?

Подчиненный подавленно молчал.

— Ну ладно, рыцарь печального образа. Пусть дельце это полежит у меня в сейфе, вдруг что-нибудь еще выплывет. А ты пока другими делами займись.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Что, Ядвига Павловна, снова припадок? — Соседка выглянула из двери, сгорая от любопытства.

— Да, Евочке вдруг стало плохо, — с неохотой ответила Немова, придерживая племянницу за талию, она поднималась с ней по лестнице.

Взгляд у Евы был отсутствующий, хотя ноги она передвигала вполне самостоятельно. Тетка завела ее в квартиру, заставила выпить таблетку и уложила в постель.

Услышав шаги на лестнице, соседка прильнула к глазку. С третьего этажа спускалась горбатая тетка Яко-вой. «Вот уродина, — подумала бабка. — И как только Ева терпит ее? Сама такая красавица. Заболела отчего-то. Опять тетка ее домой привела. И не пьет совсем. И на наркоманку не похожа, свежая такая всегда. Говорит, сознание теряет во время припадка. Поэтому, наверно, тетка и следит за ней, боится, упадет, ударится да вдруг и помрет».

Соседка давно была на пенсии, жила одна, от безделья целые часы проводила на скамейке возле подъезда или сидела на широком подоконнике в комнате. Многое видела, многое замечала, многое знала, но помалкивала: меньше болтаешь, дольше живешь. Эта странная пара сразу привлекла ее внимание: красота и уродство. Что-то противоестественное чудилось в том, когда горбунья едва ли не тащила молодую женщину на себе — как преступник жертву, как хищник — добычу. Уходила Ева всегда одна, а возвращались они иногда вдвоем на машине Ядвиги, и та буквально вытаскивала племянницу через дверцу. Уже два раза соседка видела, Странно, однако, все это выглядело. Возможно, они где-то встречались в городе, раз Ядвига следила за девушкой. Именно поэтому оказывалась рядом в нужный момент. А если все было нормально, то она и не показывалась на глаза. Ева и одна не раз возвращалась поздно вечером, и совершенно нормальная: свежая, веселая, красивая и совершенно здоровая. Странно, однако, все это.

— Евгений Алексеич, — раздался в трубке голос Дроздова, — опять труп на даче.

— Мужчина?

— Да. Сосед сообщил. Мы выезжаем. За вами заскочить?

— Выхожу.

Рассказывал сосед, юркий мужичонка с морщинистым лицом и отчаянной жестикуляцией. По внешнему виду — любитель спиртного.

— Я, значит, стучу, не рано, нет, время-то уже двенадцатый, знаю, у Петра Петровича, царствие ему небесное, всегда выпивка в наличии. Я не нахальный, я сам покупаю завсегда, но изредка рюмочку попрошу, а Петр Петрович, душевный человек был, никогда не отказался. Даже, бывало, и сам капельку выпьет за компанию, как говорится…

— Гражданин, ближе к делу. Время, значит, после одиннадцати?

— Ага, проникало по радио, оно у меня всегда включено. Пока собрался, пока дошел, ну, тут побыл маленько, до автомата пока дошел, вот и считайте…

— Значит, стучите… — перебил Сеня.

— Стучу. Не открывает. А я знаю, что он дома. Маши-на-то вон во дворе. Раз она здесь, то и хозяин на месте. Опять стучу. Никакого звука. Пошел, в окно заглянул, шторы открыты, а он лежит. Вот так, как сейчас, — мужичонка кивнул в сторону трупа. — Ну, думаю, крепко же спит Петр Петрович. Стал в окно стучать, вижу — не шевелится. Тут чтой-то подозрение меня взяло. Опять к двери, хвать за ручку, а она не заперта.

— А сразу не дернули? Когда первый раз стучали?

— Ну, как можно. Что я, хулиган какой-то — в чужой дом ломиться. Я хоть и пьющий, но манеры знаю. Я даже и не думал, что дверь может быть не заперта. Мало ли что. А Петр Петрович, грешным делом, поспать любил, до полудня иной раз не появлялся по выходным. А сед-ни же суббота как раз.

— А дальше что?

— Вошел я тихонечко, боязно чтой-то стало. Еще позвал его: Петр Петрович! Не шевелится. Ну, подошел, вижу — рана на спине…

— Почему вы решили, что он мертв? — быстро спросил Горшков.