Торн шёл так, словно знал каждый корень наизусть. Его ноги находили твёрдую почву там, где я видел только мшистую топь, а посох отводил ветки точными экономными движениями, расчищая путь ровно настолько, чтобы протиснулся один человек.
Воздух менялся по мере продвижения. Становился прохладнее, плотнее.
Мана сгущалась, и я ощущал её всей кожей: покалывание на предплечьях, лёгкое давление в висках, мурашки, бегущие по загривку. Это были места, пропитанные силой до самых камней, лес, в котором мана текла через почву и корни так же плотно, как вода по руслу.
Через два часа Торн замедлился. Поднял руку, давая сигнал остановки, хотя я и так замер, потому что увидел.
Впереди, между двумя исполинскими елями, земля вздымалась пологим холмом, из которого выступали корни. Толстые, узловатые, переплетённые в такой плотный клубок, что казались продолжением самого холма. Они принадлежали нескольким деревьям одновременно, сросшись в единое целое, образуя стену живой древесины, поросшую мхом и лишайником.
Ничего особенного, если смотреть бегло. Просто нагромождение корней у подножия холма, каких в глубинах Предела хватало. Но присмотревшись, я увидел линию. Горизонтальную, ровную, проходившую между двумя массивными корнями на высоте пояса. Тень под ней была глубже, чем полагалось.
Скрытый проход, замаскированный самим лесом, вросший в холм так органично, что даже с десяти шагов его можно было принять за обычное углубление между корнями.
Серый силуэт возле входа шевельнулся.
Сумеречный Волк лежал на плоском камне, устланном мхом, прямо у щели между корнями. Его тело было вытянуто вдоль прохода, массивные лапы скрещены, голова покоилась на передних конечностях. Серебристая шерсть матово поблёскивала в рассеянном свете.
Янтарные глаза открылись, когда мы подошли ближе. Зверь поднял голову, его взгляд скользнул по Торну и остановился на мне. Ни агрессии, ни настороженности. Спокойное признание, словно страж у ворот, пропускающий того, кого ждали.
Я кивнул ему. Волк медленно, лениво моргнул и опустил голову обратно на лапы.
Торн нагнулся и шагнул в проход. Я последовал за ним, пригибаясь под низким сводом корней, которые скребли по спине и макушке, цепляясь за лямки котомки.
Темнота обступила на три шага, потом впереди забрезжил свет, мягкий, зеленоватый, непохожий ни на дневной, ни на огонь лампы. Ещё несколько шагов по наклонному ходу, стены которого были укреплены камнем, плотно подогнанным к корневым переплетениям, и пространство раскрылось.
Подземное помещение размером с две хижины Торна, сухое и тёплое, с потолком, подпёртым четырьмя каменными колоннами, каждая обвитая живыми корнями, которые уходили в свод и терялись в каменной толще холма. Между корнями тлели крупные грибы-светляки, десятками рассаженные по трещинам и выступам, излучавшие тот самый мягкий зеленоватый свет, который превращал грот в подводную пещеру, залитую спокойным изумрудным сиянием.
Пол был каменным, гладким, с проложенными в нём неглубокими желобками, по которым стекала конденсировавшаяся со стен влага, собиралась в маленький бассейн у дальней стены и уходила через отверстие в полу куда-то в глубину.
Вдоль левой стены тянулись каменные столы. Три штуки, массивные, с выдолбленными в поверхности углублениями для ступок и подставками для реторт.
На ближайшем стояли медные тигли, потемневшие от многолетнего использования, рядом ряд перегонных колб из толстого стекла, соединённых стеклянными трубками в причудливую конструкцию, похожую на внутренности гигантского часового механизма. Колбы были чистыми, без налёта или осадка, но крепления истёрлись от постоянного использования.
У правой стены полки. Деревянные, уходящие от пола до потолка, забитые рядами глиняных горшков, склянок из тёмного стекла, берестяных коробов и холщовых мешочков, перевязанных бечёвкой. На каждой ёмкости надпись, выведенная мелким угловатым почерком, который я знал.
В дальнем углу притулилась печь. Низкая, выложенная из обожжённого кирпича, с дверцей из кованого железа и системой заслонок, позволявших регулировать подачу воздуха с точностью, невозможной для обычного очага. Рядом с печью лежала стопка угля, аккуратно сложенная пирамидой.
Я стоял у входа и молча осматривал пространство, позволяя деталям укладываться в общую картину. Сорт со своим оборудованием и убогой задней комнатой казался ремесленником-самоучкой по сравнению с тем, что я видел здесь. Настоящая лаборатория, выстроенная и оснащённая руками мастера, который точно знал, что ему нужно и как этого добиться.
— Добро пожаловать в мою мастерскую, — Торн стоял у центрального стола, опершись на него ладонью. Голос его звучал ровно, без торжественности, но с какой-то особой весомостью, которая приходит, когда человек делится чем-то сокровенным. — Тридцать лет я улучшал это место. Камень таскал из каменоломни в двух днях пути. Стекло заказывал у мастеров, через посредников, чтобы никто не знал, куда оно едет. Мне ни к чему было привлекать внимание.
Он провёл ладонью по гладкой столешнице, стирая невидимую пыль.
— Здесь я создаю составы для растений и зверей Предела. Мази для деревьев, поражённых паразитами. Подкормки. Целебные отвары для мана-зверей, которых нельзя подпустить к обычному лекарю, потому что они убьют его раньше, чем он успеет понять, что лечит, — Торн хмыкнул, и в этом коротком звуке мелькнула тень застарелой усталости. — Баланс леса держится на таких вещах, внук. На мелочах, которых никто не видит, о которых никто не спрашивает.
Я подошёл к ближайшей полке, разглядывая этикетки.
«Дубовая эссенция, концентрат». «Сосновый экстракт, для корневой обработки». «Антигрибковый состав, серия третья».
Десятки наименований, большинство незнакомых, но логика расположения была понятной: слева лечебные, справа подкормки, внизу яды и репелленты для защиты от паразитов.
Каменные бархатные мхи в глиняных горшках. Связки сушёных корней, обмотанных промасленной тканью. Пузырьки с маслами, на которых потемнели от времени пробки. Всё было организовано с тем педантизмом, который можно видеть у старых мастеров, привыкших к порядку как к основе ремесла.
Но часть полок пустовала. Я заметил это сразу, профессиональным взглядом, которому не нужны подсказки. Правый нижний ряд стоял почти голым, из двенадцати ячеек заняты были четыре. Средняя полка лечебных составов зияла брешами, горшки сдвинуты к краю, заполняя пространство, которое раньше занимали их соседи. На верхней полке, где стояли самые редкие ингредиенты, пылились шесть пустых берестяных коробов.
— Противоядие для себя я варил здесь, — сказал Торн, перехватив мой взгляд. — Из того яда, что ты добыл. Три дня работы, почти без сна. Потратил половину запасов на стабилизацию формулы, потому что «Чёрная Колыбель» разъедала каждый состав, который я пробовал, пока не нашёл правильную устойчивую последовательность.
Он кивнул на пустые участки полок.
— Сюда я приходил последние недели. Восстанавливал силы у источника маны, который питает грот через корни. Здесь концентрация выше, чем где-либо в Пределе, кроме самого Сердца, да еще пары особых мест. Отравление отступало быстрее, когда я проводил здесь по нескольку часов.
Я обошёл мастерскую по кругу. Руки сами потянулись к перегонным колбам, к тиглям с матовыми стенками, к подставке для реторт с регулируемым наклоном. Каждый инструмент был знакомым по назначению, но превосходил всё, с чем я работал у Сорта или в хижине, по точности, по качеству, по продуманности конструкции. Перегонная система могла разделять смесь на пять фракций одновременно. Стеклянные трубки были откалиброваны по диаметру, обеспечивая равномерный поток жидкости.
— Это… — я подбирал слова, но те казались мелкими, недостаточными для того, что я чувствовал. — Это меняет всё.
Торн посмотрел на меня, и на его лице, обычно закрытом, как книга, промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Я вижу, как ты растёшь, — сказал он просто, без украшений. Старик признавал мои действия, ведь все это время я ему демонстрировал другого Вика. — Травы, составы, повадки зверей, всё схватываешь быстрее, чем я ожидал. Пора тебе работать с настоящим оборудованием, а не с тем хламом, который Сорт продаёт своим ученикам. Но учти, продавать не стоит, все, что я делаю тут — на пользу леса и для личного пользования.
