— Сегодня вечером вы стали богаче, чем были утром, — сказал он. — Я тоже. Давайте так и дальше.
Три недели в удушающей жаре побережья он сновал туда и обратно между Пела-эль-Охо и Ла-Ритой, призывая курить всех, кого встречал в порту. С недетским упорством он затесался в большое сообщество продавцов толченого льда и гуарапо, прохладительных напитков из сока сахарного тростника и кукурузной муки, но в один прекрасный день носильщик предложил ему три медяка за то, что он поможет ему выгрузить мешки с кокосовыми орехами из лодки.
У Антонио в его возрасте уже были широкие плечи и мускулистая спина; он взвалил мешок на лопатки с помощью двух кожаных ремней, сам удивился крепости своих рук и устойчивости ног и пошел к грузовику, согнувшись под ношей, со слепым упорством, которое другие носильщики отнесли на счет не силы, но юности. Несмотря на непосильную тяжесть, от которой сжимались легкие, он выгрузил все и заработал за час столько, сколько не выручил бы за день на своих сигаретах. С тех пор он не заходил в лавку Анри Рейля. Назавтра он вернулся на то же место к дебаркадеру, уверенный, что сможет разбогатеть на силе своих мускулов, но скоро убедился, что иерархия существует везде, даже в мире носильщиков.
Его представили старому лодочнику Альфаро, панамцу с унизанными перстнями пальцами и крючковатым носом, известному своей грубостью и взрывным характером. Альфаро нужна была рабочая сила. Антонио оказался образцом дисциплины и гибкости, был самоотвержен, слушался, не протестуя, довольствовался тем, что давали. В духоте порта, набережные которого каждый день покрывались душистыми коробами с пряностями и ящиками с цветами, Антонио научился читать, считать, распознавать флаги на судах, которые контрабандисты меняли, чтобы обмануть береговую охрану, подсчитывать на ощупь монетки, которые совали ему в руки, и мысленно раскладывать по полочкам не только все говоры, услышанные вокруг, но и все сказочные истории, прибывавшие вместе с судами, — они смешались у него в голове в большой древний роман.
Так он узнал о существовании где-то на юге деревни, которая движется, перемещается, и эта деревня будто бы вращается вокруг Баринаса, как планета вокруг звезды, а найти ее можно только случайно. Слышал он легенду об отлитой из золота Деве Бенито Бонито, об оперном театре Манауса в сердце джунглей, о тридцативосьмиминутной войне в Занзибаре и об андалузском поселенце, который привез из Непала четыреста слонов, чтобы наполнить свое стойло посреди пустыни, в дюнах Коро. Эти чудесные рассказы так глубоко запечатлелись на мраморе его памяти, что позже, когда вешали табличку на улице, которая будет носить его имя, Антонио смог заново пережить с небывалой точностью то жаркое утро, маленький порт Санта-Рита, путаницу канатов и тяжелых цепей и среди них приближающуюся статую Освободителя Симона Боливара, когда она побывала в Маракайбо.
Она появилась однажды ноябрьским утром. Озерные жители увидели ее издалека, с променада, засыпанного раздавленными манго и тухлой рыбой, — шесть тонн бронзы, величественную статую четыре метра высотой, отлитую в Тоскане. Всадник с властной осанкой, в костюме XIX века, смотрел с лошади прямо перед собой, указывая в будущее шпагой, и его щегольской вид произвел такое впечатление на стайку ребятишек на пляже, пацанов в лохмотьях, никогда не видевших Симона Боливара, что они разбежались по домам с криком: «Бог приплыл в Маракайбо!» С помощью железных шкивов, цепей и ремней грозившего рухнуть Симона Боливара едва стащили с корабля и сгрузили среди ящиков с плантанами, сушеным мясом, и клеток с курами в окружении мешков кофе. От его бронзы разило гуаявой. Он прибыл издалека. Долго плыл на корабле по бурным водам. Он пережил многочисленные тропические ливни, восемьдесят километров кайманов и обезьян-ревунов, ржавчину и окисление. Ему предстояло пробыть несколько дней в Маракайбо, после чего продолжить путь по реке Эскаланте до порта Санта-Барбара-дель-Сулия, напротив города Сан-Карлос, где в один прекрасный день 1820 года Симон Боливар, воспользовавшись обилием древесины в этих местах, приказал построить пять кораблей для нападения на испанцев.
К двум часам уже весь город знал о прибытии Освободителя. Люди с радостным гомоном толпились вокруг статуи, несли на плечах детей, вытаскивали из спален стариков, на пристани можно было увидеть даже индейцев гуахиро, пришедших босиком со Сьерра-де-Периха, сопровождаемых звоном бубенчиков, с птицами в руках, — их тоже привлек слух, что посреди озера нашли человека из металла. Не пришлось долго ждать и местных властей во главе с губернатором штата Сулия и другими городскими авторитетами, которые официально пожаловали воздать почести герою родины, топча смесь гнилых фруктов.
Однако речи были так длинны и помпезны, что за десять дней, которые статуя пробыла в порту Маракайбо, любопытство пошло на спад. Ночами люди на набережной пытались разрисовать круп лошади, другие бросали в нее авокадо размером с дыню, кто-то пытался отпилить шпагу, но оставил лишь насечку в три сантиметра на ладони, и когда через несколько дней статую осмотрели, решили, что это таинственный отпечаток стигмата Христова.
Неожиданное происшествие, вдобавок обманчивое, ибо за ним крылось другое, заставило Антонио вновь сменить профессию. После отбытия Симона Боливара старый лодочник Альфаро вдруг проснулся среди ночи от оглушительного грохота на улице. Он хотел встать, но не почувствовал ног. По рукам забегали мурашки, дыхание остановилось, и он умер в считаные минуты, не успев позвать на помощь. Альфаро был в годах, но убила его не старость, просто остановилось сердце, в половине пятого утра, дома, в его собственной постели, в день Reventón[4], когда рабочие компании Venezuelan Oil Concession обнаружили первое месторождение нефти, что впоследствии потрясло до основания всю экономику страны.
Взрыв услышали сначала в Кабимасе. Все вздрогнули, когда от раската грома вылетели замки ставней и разом распахнулись все окна в квартале. Пресса писала, что соседи подумали, будто это дерево, вырванное с корнем сильной грозой, тяжело рухнуло на старую асьенду, но, выйдя на улицу, они изумились, ибо с неба лилась не вода, а черная маслянистая жидкость. За домом Барросо, на фоне неба, чернела колонна, словно башня проклятого замка, сорока метров в высоту, и этот неиссякаемый гейзер непрерывно плевался в небо камнями.
— Нефть! Нефть! — надрывались криком рабочие.
Сэмюэля Смита, американского инженера компании Venezuelan Oil Concession, мужчину со светлыми глазами и греческим носом, разбудил на рассвете тот же раскат грома, что убил лодочника Альфаро. Смит приказал немедленно вытащить бур, чтобы перекрыть фонтан, но извилистый ручеек уже потек, преодолев несколько метров между скалами и кокосовыми пальмами, к озеру. На рассвете камни разбили скважину, и ручеек стал вязкой рекой. К полудню поток достиг металлической ограды, окружавшей участок, и уже никакой клапан, даже доставленный из Пунта-де-Левия на тракторе, позаимствованном у одного фермера из Кабимаса, не мог сдержать струю. В этот вечер Сэмюэлю Смиту, переживавшему кошмар, ничего не оставалось, как использовать шланги буровой установки, принадлежавшей предприятию на реке Лимон, и поставить два насоса напротив Ла-Росы, чтобы отвести хлынувшую нефть.
Но черный поток был неиссякаем. Нефтяной дождь лил десять дней без перерыва. Говорили, что из этой первой скважины бесконтрольно вытекло сто тысяч баррелей, ни больше ни меньше, сто тысяч баррелей на выброс, потому что никто не знал, как их очистить. И скважина так и продолжала бы выплевывать нефть еще лет двадцать, если бы однажды утром, когда, казалось, все было потеряно, не появился некий Андрес Арриета, прихожанин Сан-Бенито-де-Палерме, черный святой, который ворвался в кабинет Сэмюэля Смита и сказал, что хочет с ним поговорить.
Андрес Арриета был креол среднего роста. С живыми глазами, в одеяниях из белого льна, он напоминал средневекового алхимика, пытавшегося проникнуть в тайну магии металлов. Он был лыс, но носил на голове разноцветные повязки, как будто удерживавшие несуществующую шевелюру, вышитую перевязь на груди, рыболовные лески на запястьях, а на ладонях виднелись пятна воска.
