Эти дожди, которые называли пало де агуа, что значит «водяная палка», часто переполняли озеро, и оно выходило из берегов. Вода выплескивалась в долину медленными волнами, заливала поля. Ливни могли обрушиваться непрерывно, по сорок бурных ночей кряду, покрывая луга мертвыми попугаями, а когда прилив достигал ферм, затопляя посевы, тысячи лангустов из залива доплывали до ростков маиса и своим подводным пиром в две недели уничтожали годовой урожай. Лангустов проклинали в Маракайбо, как проклинают в Египте саранчу.
В этом мирке и рос Антонио, рыбача в озере. Его пища плавала среди мангровых деревьев и ризофор, были это исключительно сомики, тощие, с белым мясом, голубые крабы и гигантские пресноводные креветки, а попадалось их так много, что Немая Тереса начала верить в самых смелых своих мечтах, что у Антонио вырастут жабры и он научится дышать под водой. Однажды, когда ему было одиннадцать лет, он сложил свои крючки и удочки в суму, вышел на деревенский понтон и украл пирогу. Дети заметили его и донесли взрослым. Не пришлось долго ждать, чтобы издалека увидеть хозяев лодки — богачей из Ла-Риты, тех, в чьих руках была власть, тех, чье слово было законом на этой стороне озера: Ману Муро, молодчика двухметрового роста, одинаково широкого в поясе и в плечах; Эрмеса Монтеро, маленького, подвижного, красного от гнева, и Асдрубаля Уррибарри, зеленоглазого метиса с искривленной ногой, который размахивал руками, зажав в кулаке салфетку, как будто его подняли из-за стола.
— Антонио, я тебя узнал! — кричал он. — Поди сюда.
Они были на берегу, яростно расхаживали по замусоренному пляжу, бросая злые взгляды на Антонио, который удалялся, энергично работая веслами. Асдрубаль Уррибарри куда-то ушел, а потом вернулся с бешеным псом, с чьих клыков капала пена, и толкнул его в воду. Пес, рыча как одержимый, устремился к лодке так легко и стремительно, что все удивились, запрыгнул на доски и хотел было вцепиться в горло Антонио. Но тот успел увернуться, сиганул через борт и погреб против течения. Собака прыгнула следом, оставив лодку, которая поплыла к горизонту под вопли Асдрубаля.
— Лодка! Не упусти ее!
Собака упорно преследовала беглеца, отчаянно лая, кусая волны, грозно рыча. Антонио поднажал, ныряя и скрываясь под водой. Через полчаса, когда сильная судорога свела ему ногу, а руки совсем онемели, он услышал, что лай собаки перешел в скулеж, в стон терпящего кораблекрушение, и несколько минут спустя над поверхностью воды остался лишь черный нос. Только когда пес действительно начал тонуть, жалобно повизгивая, как щенок, Антонио решился притормозить. В последнем усилии, движимая инстинктом выживания собака настигла его, но не укусила, а уцепилась лапами за плечи. Было шесть часов. Хозяева лодки с кожаными ремнями и веревками в руках поджидали на берегу.
— Ты все равно устанешь! — кричали они ему. — Мы ждем тебя здесь.
Обессиленный, с собакой на спине, Антонио поплыл по течению в сторону Пунта Камачо, решив дождаться темноты, чтобы выйти на берег. Стемнело, только когда он проплыл еще километр и наконец, скрытый лунным светом, под защитой ночи, добрался до маленького понтона и побежал, с собакой по пятам, к ограде Камино Реала по дороге, ведущей в Пела-эль-Охо. Уже узнавая со вздохом облегчения огни своей лачуги, радуясь, что добрался наконец живым и невредимым, он содрогнулся от страха, различив силуэт Асдрубаля Уррибарри, который, все еще с салфеткой в кулаке, припадая на одну ногу, разговаривал с Немой Тересой, размашисто жестикулируя. Почти теряя сознание от усталости, Антонио, однако, счел, что показываться сейчас опасно. Он нашел крепкую пальму, забрался на верхушку и стал ждать утра.
Огромные звезды сияли на небе, и мир, казалось, тонул в иле. Несколько мужчин уже искали его. Сидя на пальме, Антонио плакал, не от страха, а от злости. Один, окоченевший от ветра с озера, путаясь в листьях пальм, которые оспаривали у него две большие крысы, подгрызавшие ветви, он два часа не мог уснуть, слушая, как спариваются лягушки, и во сне их кваканье смешалось с голосами мужчин.
На рассвете его разбудили удары палкой по пяткам. Это была Немая Тереса. Всю ночь она искала его, обшарила каждый кустик, каждую виноградную лозу, берега озера, но тщетно. Против ожиданий, собака, улизнув от своего хозяина, из благодарности к спасителю привела ее к нему. Немая Тереса положила на землю салфетку, на которой лежали две арепас, маисовые лепешки, и немного тертого сыра. На своем подобии языка она сделала ему знак оставаться наверху и прятаться еще ночь, может быть, две, потому что Асдрубаль Уррибарри нарезает круги вокруг их жилища. Антонио расцарапал себе грудь от ярости.
— Однажды я стану мужчиной и больше не буду бояться, — сказал он с верхушки пальмы. — Я покажу ему, кто главный.
Но Немая Тереса не ответила. При виде Антонио на дереве, спрятавшегося и всеми забытого в горести этого мира, душа ее наполнилась болью, ибо она не видела для него иного будущего, кроме судьбы уличного сброда, рожденного не в том месте, до смерти влачащего свое одиночество на жалких ромовых заводиках, где оседают одни сутенеры и прочие подонки общества, люди без надежды, не ждущие больше в жизни красоты и не знающие, за кого стоит умирать. Она представляла его таким же, как те, кто искал его и хотел побить, злые и наглые, воспитанные жестокостью озера и отцами-скрягами, чьи сердца — колючие кусты без цветов. Хуже того, она представляла его как себя со своею жизнью, состоящей из бед и разочарований, на ступеньках церкви, с протянутой к незнакомцам костлявой рукой, вновь и вновь переживающую унижения и ошибки молодости, пережившую детство без крова и очага, без любви и защиты, детство, в котором никто не научил ее жить.
Вот почему три дня спустя, когда все забыли историю с лодкой и Антонио смог вернуться домой, Немая Тереса встретила его ласково и терпеливо. Она ждала его, сидя на маленьком табурете, стирала белье, склонившись над тазом, и он, увидев ее, бледную от усталости и голода, от холода и страха, невольно спросил себя, как могло человечество выжить в окружении такой жестокости. Она молча усадила его на пол, раздела и кое-как помыла той же водой, в которой было замочено белье, оттирала его тело, наполняя таз клочьями водорослей и кусками пальмовой коры, и больше они за всю свою жизнь не обменялись ни словом об этом происшествии.
На следующий день она обшарила все уголки своей лачуги и вручила ему маленький сверток. Впервые Антонио получил подарок и поспешил открыть его. Это была машинка для скручивания сигарет, которую Немая Тереса нашла десять лет назад в складках пеленки, на ступеньках церкви. На задней стороне были выгравированы буквы: Борхас Ромеро. Она посмотрела Антонио прямо в глаза, и это был один из редких случаев, когда он услышал ее голос.
— Если хочешь стать главным, не воруй, — медленно выговорила она. — Работай.
Так у Антонио созрела идея продавать сигареты. Первую горстку табака он раздобыл хитростью. Сентябрьским утром, через несколько дней после истории с лодкой, он пересек единственную в Ла-Рите площадь, вошел решительным шагом в лавку «Ла Пьоха», которую держал Анри Рейль, красивый малый, умевший со всеми ладить, лет сорока, пышущий здоровьем и силой, сын нантских иммигрантов начала века, унаследовавший от французских предков тонкое искусство коммерции, и предложил ему сделку:
— Дайте мне бумаги и табака. Я сегодня же к вечеру выручу двойную цену.
Он ушел от Анри Рейля с десятью граммами табака, свернул тридцать сигарет и отправился в порт Санта-Рита, куда каждый день причаливали десятки людей с юга озера Маракайбо и притоков Сантандер, Трухильо и Тачира; они подплывали к дебаркадеру на лодках, выдолбленных из цельного ствола, или в пирогах, полных скота, оглашавшего криками бухту. До вечера, орудуя своей машинкой, точно играя на венецианской лютне, он продал все, что у него было, рассчитывая с тщательностью ювелира каждый грамм табака, экономя каждый миллиметр бумаги. В семь часов, проделав обратный путь до лавки, он под изумленным взглядом Анри Рейля положил на прилавок дневную выручку.
