– Ты хочешь, чтобы она заболела и умерла?

Стив ничего не ответил.

Вэнга так и осталась на том же месте, куда ее усадила мать. Ее глаза, казалось, отслеживали полет роя невидимой мошки. Губы ее время от времени почти незаметно шевелились, словно пытались выговорить все те слова, которые она пока так и не произнесла.

– Стив, посмотри на нее. У нее опять один из этих ее приступов.

– И что? Она только что от доктора, который сказал, что организм у нее в полном порядке. Причина в ее башке. Плохая проводка. Мы с этим ничего не можем сделать.

– Пожалуй. Но меня это все еще пугает.

Бекки быстро раздела девочку до нижнего белья.

– Нужно бы тебя помыть, но не сегодня. Сегодня слишком поздно. Да и устала я.

Бекки подняла Вэнгу, обернув ее в хлопчатобумажную пижаму, которая больше подходила для лета, чем для влажного, холодного трейлера, и усадила на высокий стул, слишком тесный для ребенка ее возраста. Бекки положила перед ней ломтик белого хлеба с арахисовым маслом, поставила неполную чашку молока. Ее приходилось подталкивать к приему пищи – еду сунуть в руку, руку поднести ко рту, но потом Вэнга действовала сама, механически, словно робот.

– Слава богу, ты хоть это можешь, – сказала Бекки, не обращаясь ни к кому конкретно, а потом отправилась готовить еду для себя и для мужа. Она положила в миску соленую капусту как добавку к пицце и немного печенья «Орео» на десерт. Когда звякнула микроволновка, Стив поднялся и подошел к столу. Уровень водки в бутылке понизился на два дюйма. Телевизор продолжал показывать кино, несмотря на отсутствие зрителей.

Вэнга закончила есть, правда, она еще несколько раз подносила ко рту руку без еды и пустую кружку, но вскоре ее притупленное восприятие почувствовало отсутствие того и другого, и девочка прекратила свои утратившие смысл движения.

Стив, наблюдавший за этим бесплодным ритуалом, позволил отвращению исказить его лицо.

– Господи Иисусе, позорище-то какое! Убери ее отсюда немедленно!

Бекки грубо подняла девочку со стула. В ванной она небрежно провела мокрой тряпкой по грязному лицу девочки, потом раздраженно спустила ей трусики, усадила на горшок и вышла. Девочка явно пользовалась горшком, не отдавая себе в этом отчета, – с животным безразличием. Бекки вернулась, проверила содержимое горшка, взяла из пачки на полу одноразовый подгузник, натянула его на Вэнгу, потом надела на девочку пижамку, а затем поспешила с ней в крохотную комнатку в самом дальнем конце трейлера.

Здесь у Вэнги были кроватка, маленький стульчик, несколько мягких игрушек. В остальном комната была неприглядной и бесцветной.

Бекки уложила приемную дочь на спину, укрыла пушистым одеялом, подоткнула подушку под голову. Вэнга тем временем обшаривала взглядом пустой потолок.

Бекки наклонилась было, собираясь поцеловать девочку, но резко остановилась, выпрямилась со вздохом и вышла.

Дверь, хотя и закрывалась неплотно, погрузила комнату в темноту, пронзенную лучом света, смехом, доносящимся от телевизора, и голосами ее спорящих родителей, но ребенку было не до сна.

Ей еще оставалось столько всего увидеть.

Повсюду и постоянно роились призраки, они слетались со всех сторон, куда бы она ни посмотрела. Полноцветный театр альтернатив, кинозал бесконечно множащихся возможностей.

И все самые выдающиеся призраки, знаменитые актеры, фигуры первого плана были ею.

Другие знакомые фигуры и много незнакомых тоже находились в поле ее зрения, когда оказывались близ множества Вэнги, пока имели какое-то отношение к ее жизни.

К миллиардам жизней, которыми она одновременно жила.

Другие Вэнги-призраки – она знала собственное одутловатое лицо благодаря множеству зеркальных поверхностей, благодаря тестам на уровень когнитивности в кабинетах десятков врачей, психотерапевтов и клиницистов – не были ни прозрачными, ни материальными, как Стив и Бекки, как кровать, в которой она с трудом отдыхала. Они все демонстрировали разные степени жизнеподобной полихроматичной полупрозрачности. Некоторые казались почти осязаемыми, более значимыми и привилегированными; другие были почти прозрачными, лишь слабыми намеками на форму и силуэт. Они были затиснуты на второй план, впритык друг к другу, обитатели мириада плавающих окон или неосязаемых телевизионных экранов, расположенных под самыми разными углами относительно друг друга: бесконечный коридор миров, исчезающих в бесконечности, переплетающихся, перемежающихся, в каждом находящемся в вечном перемещении окне, в котором видны двигающиеся актеры, двигающиеся потому, что эти многочисленные Вэнги вмешались в их жизни.

Некоторые из жизней в этом нескончаемом воодушевлении – они почему-то и более «близкие» ей – были идентичны тому, что она переживала каждую минуту, насколько она могла определить это, имея разум, не отточенный на логике, или рациональности, или линейном мышлении, разум, едва ли способный к сочувствию, но тем не менее навостренный тремя с лишним годами чутких наблюдений, непрерывных чувственных пересечений с этими призраками, эмпатии к ним, осознания их существования. Ближайшие Вэнги точно подражали всему, что происходило с нею. Казалось, что существует бесконечное число призраков этого типа, каждый из которых бесцельно воспроизводит печальное существование Вэнги.

Кроме того, существовало не менее удивительное число призраков разных Вэнги в одном более удаленном метафизическом месте, и они могли отличаться от нее мельчайшими, самыми крохотными и почти незаметными особенностями: свитер, застегнутый на другую пуговицу; ноготь, обкусанный до кожи, тогда как у нее целехонький; одеяло, натянутое на подбородок чуть дальше, чем на самом деле, – на какие-то четверть дюйма.

И за пределами этих слегка расходящихся между собой Вэнг диапазон различий не заканчивался, он простирался в безграничное разнообразие, выходящее за пределы здравого смысла, или восприятия, или воображения. Чем дальше, тем меньше становилось число Вэнг, которые выглядели все менее и менее похожими на нее. Вэнги с другими родителями, живущие в других домах. Вэнги в мирах, где жили и плодились иные флора и фауна. Вэнги среди пейзажей разорения или в раю. Эти коренным образом отличающиеся друг от друга инкарнации были наиболее рассеянными по миру, увидеть их или добраться до них было труднее всего, в ряду других более распространенных инкарнаций они находились далеко на периферии. Впрочем, иногда их окна оказываются в первых рядах парада, словно какие-то обстоятельства жизни Вэнги на мгновение приблизили их. Кроме того, Вэнги, приложив колоссальные усилия для того, чтобы сосредоточиться и разглядеть их, могли силой своей воли притягивать этих более отдаленных призраков на несколько мгновений, прежде чем они снова отдаляться от нее.

Эта постоянно колеблющаяся визуальная какофония сопровождалась довольно громким ревом, хотя, слава богу, гораздо более низкого порядка, чем визуальная часть. Так или иначе, но звуковой хаос заполнял ее уши. Все звуки из каждого живого окна – шумы неизвестного происхождения, сознательная речь, естественные явления – доносились до нее почти на уровне порога восприятия. Но в сочетании с составной невнятицей они поднимались на уровень универсального фонового шума, нескончаемого прилива подвижных воздушных молекул. Однако стоило Вэнге напрячься, как ей удавалось идентифицировать в общем шуме отдельные звуки, и тогда она слышала разные голоса, звук грома, кошачье мяуканье, а также звуки прибоя, сирен и ветра из тысячи миров: нескончаемую, безграничную неструктурированную симфонию.

Этот вихревой круг альтернативной реальности – набор визуальных образов, действие и шум – в той или иной степени сопутствовал Вэнге с самого рождения, с момента, который она отчетливо помнила, словно его усилили с тысячи перспектив.

Вытолкнутая из материнского чрева (и какое лицо, какое имя, какая история были утрачены с потерей этой материнской фигуры?) Вэнга вошла в мир в одном строю с другими, равняясь на десятки других новорожденных призраков, невидимых для всех, кроме нее, толпу Вэнг-призраков, заполнивших объективную реальность. Но в эмоциональном и психологическом кризисе момента, в состоянии шока и потрясения эти выстроенные в ряд, параллельные и орбитальные Вэнги отступали в нечто подобное укромному присутствию, которое можно было легко игнорировать в условиях доминирования нового сверхъединоутробного мира неведомых прежде ощущений. Таким образом призраки остались, они создавали только фоновый шум, и продолжалось это около года, когда маленькая Вэнга должна была обрести ключевые способности, свойственные другим детям ее возраста.