— Вроде, нет… А мы с тобой что, человеки-пауки?

— А мы с тобой хомо сапиенсы — я, по крайней мере, точно. Хочешь, и ты присоединяйся. Так вот: снизу мы, естественно, не полезем, будем штурмовать сверху. Один держит веревку, второй лезет.

— Так нет же веревки.

— Правильно. — Гоша посмотрел на Мотина очень выразительно. — Но теперь она нужна. Значит, что?..

— Значит, понял.

— Правильно, убираемся, — сказал Гоша. — А насчет человечества и твоей персональной роли в его спасении я с тобой дома поговорю.

Но до дома он не выдержал. Едва Машину закачало, он снова насел на Мотина.

— Знаешь, — сказал он, — ты мне первый друг, Мотин, но я тебе все равно скажу: трусоват ты, Мотин. И всегда таким был. В институте тихушничал, в Штаты со мной не полетел, с Катькой этой… Только все это, Мотин, фигня. Ты мне вот что скажи: почему ты, имея в руках такую вещь, — он стукнул по обшивке, — ничего не сделал? Ровным счетом ничего? Ну почему ты такой трус, Мотин?

Мотин закусил губу. Он мог бы многое рассказать Гоше, он многое успел увидеть, пока мотался по векам, и Гоша, послушав, наверное, понял бы, наверняка понял, что ничего он, Мотин, сделать не мог, потому что миллионы людей не смогли, а он кто такой, чтобы менять судьбы мира? Но Мотин ничего не сказал, потому что Гоша прав, и нужно было биться лбом о стену и резать себя на куски — и все равно пытаться, пытаться. Только потому, что он ЗНАЛ.

— Ты сможешь попасть в то место и в то время, когда все это началось? — зло спросил Гоша.

Хуже того, что уже случилось, быть не могло. Поэтому Мотин не стал юлить — да у него бы и не вышло.

— Могу, — сказал он. — Только мне нужна дополнительная информация.

— Но проблем, — рубанул дланью Чапаев с берегов Потомака, — добудем! Аккумуляторов-то хватит взад-вперед мотаться?

— Главное, чтобы у меня нервов хватило мотаться, — пробормотал Мотин, отворачиваясь.

Все-таки паразит этот Гоша. Думает, что людям глаза открывает, благодетель. А Мотину и так давно тошно, потому что он-то про себя лучше всех знает. И про то, что в институте остался даже тогда, когда зарплата стала как у дворника, да и ту задерживали на три месяца — потому что именно тогда пошли первые успехи по формированию темпорального поля. И про то, что не поехал в Америку, хотя звали их обоих, а не только Гошу, — потому что патриотизм, может, и квасной, но был, был — и стыдно было бросать страну, которая вырастила тебя, как нерадивая мамка, плохо, но вырастила, выпустила в жизнь… А Катерина — тут и объяснять ничего не нужно. Люди как-то устраивались, уходили вперед, им уже не с руки было общаться с тихим Мотиным, и вокруг их семьи потихоньку становилось пусто, потому что новых-то знакомых не прибавлялось… И Катерина, видя это, в панике бросилась догонять тех, ушедших, чтобы рядом хоть кто-то остался. Вначале спуталась с Добромысловым из лаборатории (впрочем, к тому времени он стал Добромысловым из ЧП «Мысль» с окладом министерского уровня), а потом и совсем ушла к нему. И может быть, правильно сделала, потому что с Мотиным у нее не было никакой перспективы, ровным счетом никакой. Да много что было за душой — только зачем тыкать во все это, к чему?

6.

Этим вечером Мотин впервые за год изменил «горизонтальную» центровку Машины (вертикальной он называл движение по оси времени). Больших усилий это не потребовало: за прошедшие месяцы он истоптал всю местность вокруг карьера и мог даже без инструментов, на глаз, определить нужное расстояние. Покурив минут двадцать над вырванным из тетрадки листком, он потом сместил точку выхода Машины на двести тридцать метров к северу, то бишь к воронке. Гоши в это время на даче не было — он умчался в столицу и вернулся спустя четыре часа, уже в сумерках, на такси. Гоша привез из гостиницы свой ноутбук и увесистую сумку.

В сумке оказался крепкий синтетический трос, мощные компактные фонари, батареи, два универсальных складных ножа (кажется, они именуются бельгийскими или швейцарскими, Мотин точно не помнил). Еще — компас, несколько лазерных дисков с размашистыми надписями фломастером по-английски, две пары кроссовок, спортивные костюмы и еще что-то.

— Это ты по мусоркам можешь ходить в чем угодно, а на серьезное дело надо ходить в нормальной одежде, — пояснил Гоша, аккуратно пристраивая на спинку стула свои идеально отглаженные брюки — плечиков у Мотина не нашлось.

Мотину спортивный костюм был впору, только вот рукава коротковаты — но это вечная проблема: все, что ни покупал сам Мотин, тоже оказывалось или коротко в рукавах, или, напротив, широко в плечах — такая вот нестандартная фигура. Зато кроссовки пришлись впору, словно были сделаны на заказ. Мотин не стал ломаться и отказываться от обновок — знал, что Гоша прав. Да если бы даже и не был прав, все равно Гоша уговорил бы. Так что споры были пустой тратой времени, не более.

Отложив пакет с одеждой, Мотин выдвинул из-под стола ящик от старого комодика. Ящик был забит ненужными железяками отнюдь не из будущего. Мотин набрал оттуда гаек и, отрывая от куска старой тряпки длинные лепестки, стал привязывать их к гайкам.

— О, — сказал Гоша, с интересом рассмотрев действия Мотина. — Ты что, «Сталкера» начитался?

— Гоша, — вдруг обиделся Мотин, — ты в своей Америке совсем одичал, хуже, чем сторож пивбазы в Задолбайске. «Сталкер» — это кино, а книга — это «Пикник на обочине».

— Какая разница? Там ведь тоже гайки были. Зачем нам гайки? Там что, Зона?

— Там не лучше. Куча ловушек, реагирующих на биомассу. Зверики были очень активной биомассой. Теперь активная биомасса — это мы. А пароли и коды мы не знаем. Ясно?

Гоша с улыбкой выслушал и кивнул — но привязывать к гайкам хвосты не стал. Видимо, посчитал это техническим варварством. Вместо этого сел за ноутбук и занялся установкой каких-то программ.

Как только Мотин закончил возиться с гайками и переоделся, Гоша сразу же поволок его к Машине — Мотин едва успел налить заждавшемуся коту утреннего супа, давно остывшего, хотя и стоял на печке. Кот с благодарностью помахал им вслед распушившимся хвостом и уткнулся носом в миску. Героические замыслы шумного иностранца Гоши его не заботили.

7.

Переход из одного времени в другое удивлял не столько своей теоретической фантастичностью, сколько внешней эффектностью: был влажный свежий вечер, тявкали за огородами собаки, тихонько шмыгали длинными носами сосульки, и вдруг — бац! — теплый ветер, слепящее солнце, зелень до горизонта. Фокусник Мотин выворачивает мир наизнанку.

Время оставалось тем же — полдень безвестного дня через семь тысяч лет после Рождества Христова. Машина замерла в дюжине шагов от края обрыва, как раз над выбранным ходом. Трос привязали к будке. Гоша подергал, потом навалился всем немалым весом и удовлетворенно хмыкнул — будка даже не шелохнулась. Ну еще бы — там одних только аккумуляторных пластин на полтонны. Гоша закинул за плечи сумку и полез первым, насвистывая, как Волк из «Ну, погоди!».

Маленький издалека, вблизи провал оказался необычно большим — метров восемь в диаметре. Неровно раскрошившееся бетонное кольцо, чуть выступавшее из глинистого склона, было словно жадно распахнутая пасть великана. И пахло из нее соответственно — гниловатой сыростью. Мотин уперся правой ногой в край кольца, оттолкнулся в сторону провала — и угодил прямо в распахнутые объятия Гоши. Пока Гоша предусмотрительно привязывал трос к какой-то железяке, Мотин огляделся с чувством некоторой ревности: ведь мог же и сам точно так же, а вот поди ж ты, остерегся.

Кольцо под небольшим наклоном уходило в глубь склона. Бетон изрядно обветшал, растрескался, из трещин, как из подмышек, лез темный кудлатый мох.

— Пахнет нехорошо, — пожаловался Мотин.

— Нормально. Вода застоялась. Ну что, тут подежуришь или со мной?

Мотина снова кольнуло — на этот раз небрежно и без всякого умысла брошенное — «со мной»: получалось, что его приглашали в его же мир… Ну уж нет!