Визитер тяжело вздохнул.

— Товарищ предгорсовета, прошу прощения. Со мной всегда что-нибудь случается в присутственных местах. Теряюсь в мыслях, понимаете?

— Гм! — многозначительно промычал градоначальник.

— Я опять что-то ляпнул? — надломленным голосом спросил визитер.

— А вы не догадываетесь, нет?

— Нет. Честное слово.

— Вам сколько лет?

— Мне? — Визитер на секунду задумался. — Тридцать. Вы же смотрели паспорт.

— Тогда откуда у вас эти старорежимные понятия? Ха, — и предгорсовета сокрушенно покачал головой, — «присутственные места»! Это же сказать такое! Да, пережитки прошлого мы еще долго искоренять будем… Вы в комсомоле состояли, гражданин?

— В комсомоле? — И снова секундная пауза. — А, молодежная община! Живые пирамиды на сцене клуба!

— Что-что?!

— О Господи, — еле слышно простонал визитер. — И когда я научусь…

— Бога, гражданин, упоминать будете в церкви, которая отделена от государства. Может быть, вы еще и верующий?

— Это совсем не то, что вы подумали…

— Нет, вы только послушайте, — насмешливо фыркнул предгорсовета, — приходит в советское учреждение пятно капитализма и указывает народу, что ему надо делать! Может, еще и монастырь восстановим? Объявим субботники! Вырядимся в рясы! В колокол ударим! Слава Бо… тьфу!., хорошо, массы очистились от этого опиума!

— Но послушайте…

— Нет! — отрезал предгорсовета. — Вы, как я понял, пытаетесь привить реакционные понятия, а затея с прудом — часть продуманного плана. По вам тундра плачет, гражданин с труднопроизносимой фамилией!

После таких слов визитер поспешил встать. Горький опыт он уже имел.

— Прошу прощения. Очевидно, произошло недоразумение. Я хотел как лучше для города. Для горожан. Но раз вы считаете, что… словом, прошу о нашем разговоре забыть.

Он направился к двери, открыл ее и, поколебавшись, обернулся к утонскому градоначальнику, продолжавшему вертеть в руке зажигалку.

— Только, пожалуйста, помните, товарищ предгорсовета…

— Ну? Что я должен помнить?

— Если вы все же передумаете и решите очистить пруд от ила, я всегда готов… Любую работу… С лопатой, тачкой…

— Вон, — устало произнес предгорсовета.

Поняв, что хождение по инстанциям не только бесполезно, но и небезопасно, он, заботясь, по всей видимости, о душевном здоровье, проторил тропу в дешевую закусочную. Выпивал, правда, немного: стакан крепленого вина, либо пару кружек пива. Этому новому для него увлечению могли способствовать два обстоятельства: отсутствие жены и наличие карманных денег. Не исключено, что второе как раз проистекало из первого. Вообще, он мог бы жить широко. Помимо зарплаты слесаря-инструментальщика шестого разряда, он получал премии за рационализаторскую работу. У кого-то там выпивка, у кого-то женщины, а у него бзик — модернизация производства. Печально, но товарищи по цеху были не в восторге от неуемной энергии новоявленного Кулибина. С ним пытались говорить по-дружески, но он этого не понял; не понял очевидную истину, что коллектив — это сила. И этот непростительный пробел в политграмоте товарищи восполнили. Подстерегли как-то после смены в скверике — как раз у закусочной, куда он направлялся «подпитать творческий потенциал», — и побили. Не так чтоб очень уж крепко. Но внушение сделали. Коллеги надеялись, что совесть в человеке проснется.

Не проснулась! По-прежнему в его окошке — он снимал комнату в доме древней старушки; в том доме, где когда-то останавливался профессор Зелинский, геолог, консультант Горного департамента, — горел за полночь свет. Раздобыть в Утонске кульман не представлялось возможным, и он работал за колченогим столом, приколов ватман кнопками к фанерному листу, заменявшему чертежную доску. Роскошная немецкая готовальня осталась еще от профессора. Ну а карандаши, тушь — не проблема и в Утонске.

Самым примечательным в этой истории было то, что он никогда не работал «в стол». Свои многочисленные изобретения всегда доводил до стадии внедрения. Тут он обладал несомненным талантом. На пальцах мог доказать заводскому руководству преимущества новой технологии, повышающей в разы производительность труда. Надо было видеть лица работяг, когда в цех впархивала деловитая стайка нормировщиц с секундомерами и блокнотами. И всякий раз набеги этих стервятниц совпадали с его сменами. «Это все же свинство какое-то, что меня никогда не предупреждают! — думал он, опасливо косясь на коллег. — В конце концов, я мог бы взять отгул, а может, даже оформить больничный… Пожалуй, с новым пальто придется повременить…»

Тем не менее он не мог не отметить бесспорный рост своего авторитета. Даже мужеподобная Дуся, буфетчица в «Ромашке», увидев его, улыбалась своими металлическими зубами, а официантка Катька ставила перед ним свекольный винегрет и граненый стакан портвейна с таким любезным и уважительным видом, какого он никогда у нее до этого не замечал. Впрочем, Катьке, в ее комсомольском возрасте, не терпелось замуж. А городская Доска почета, на которой теперь имел место быть его портрет (модный «полубокс», куртка «москвичка», непонятно как оказавшийся на куртке галстук), по странной прихоти горкомовского начальства была установлена как раз у входа в закусочную, где трудилась девушка. К великому ее разочарованию, передовик производства не отвечал на призывные взгляды. Привычно выпивал свой стакан красного, после чего ждал, когда его пригласят «на выход» товарищи, которых он привел с собой.

Строители древних пирамид поливали песок водой, когда тащили по берегу Нила многотонные каменные блоки. Нелегкий путь технического прогресса на утонском заводе «Сельхозмаш» тоже приходилось увлажнять — водкой «Столичная» и даже кровью. Водку коллегам ставил он — на свои премиальные. Что-то вроде откупного. Однако это не избавляло его от экзекуций. Самое примечательное, что принимать побои ему приходилось не где-нибудь, а именно за Доской почета! Место не очень чистое, зато укромное. Со стороны могло показаться, что мужчины вышли из «Ромашки» на свежий воздух покурить (а заодно освободиться от излишка пива) и слишком оживленно разговаривают о делах родного завода. При этом кто-нибудь поносил — вероятно, в сравнение — потогонщика Форда: «Это у него, эксплуататора, кнопку нажал — спина мокрая!»

Но спустя какое-то время разгоряченные «беседой» заводчане уже возвращались в закусочную, к недопитой водке. Возвращался и он, доставая на ходу из кармана зеркальце и картонную коробочку пудры «Рашель». Эти два предмета он с некоторых пор всегда носил с собой. Было похоже, что товарищи ждали от него какого-то слова. И, прикладывая к вспухшей скуле холодный стакан, он заверял собутыльников, что никогда больше не станет «резать» пролетариату расценки. В ответ заводчане хлопали его по плечу и поднимали стаканы. Откуда же они могли знать, что еще вчера неугомонный изобретатель совершил поход в магазин канцтоваров, где купил два десятка карандашей «Конструктор» и толстый рулон ватмановской бумаги?

— Не помешаю?

Вопрос прозвучал из уст незнакомого ему мужчины, остановившегося у его столика. Поскольку в эту минуту он поглощал салат, то несколько секунд рассматривал мужчину молча: лет сорока, с прямой осанкой, крепкий, волосы светлые, коротко остриженные, негустые. Внешность, пожалуй, приятная. Из-под выпуклого широкого лба смотрели глубоко посаженные бледно-голубые глаза. Их взгляд был острый, но неназойливый. Одет в спортивный пиджак поверх клетчатой рубашки, добротные брюки из мягкой шерсти, блестящие коричневые ботинки на толстой микропоре. Улыбка дружелюбная.

— Садитесь. Все равно место пустует.

— Благодарю.

Незнакомец, небрежно бросив фетровую шляпу на край стола, сел.

— Я первый раз в вашем городе, — доложил он. — Как это называется по-вашему?.. А! «Обмен опытом»!

— Так вы иностранец?

— О да. Я — из-за океана! Рюмочку коньяку? Я угощаю.

— Вообще-то я больше по красному…