Капитан уже не слушал, отключившись. Что он разузнал для следователя? Сперва — что у Тамары Леонидовны нет кошки, а теперь — что у нее была любовь с физруком. Юмор, а не ценная информация.

10

Не всякую ложь я понимаю и тем более принимаю. Преступник извивается и врет — это его способ защиты. А потерпевший? Ему-то зачем хитрить и умалчивать? Мы же с ним единоборцы, у нас общий враг…

Я отправился к учительнице и столкнулся с ней у парадного ее дома. Она не остановилась и сделала вид, что меня нет. Я с трудом прыгал по ступенькам, поспевая за ее легкой походкой, и нагнал, лишь когда она начала отмыкать дверь.

— Тамара Леонидовна, хотя бы выслушайте…

— Вы обманщик!

— Сейчас объясню…

— Вы не ученый, а следователь!

— Ученым-то быть легче, — буркнул я ни к чему.

Дверь открылась. Учительница шагнула в переднюю. Полумрак мне помог втиснуться. Она включила свет и ахнула:

— А я вас не приглашала. Вы же нахал.

У вешалки стояло креслице. Я прыгнул в него и уселся, потому что выпихнуть сидячего труднее, чем стоячего.

— Нет, Тамара Леонидовна, я следователь.

Почему-то объяснение моего нахальства ее удивило.

А я добавил:

— Вы меня тоже обманули.

— В чем?

— Во многом.

— Неужели? — чуть растерянно удивилась она.

Разбираться в передней было неуютно. Учительница провела меня в комнату, где я постарался поскорее закрепиться в кресле и оглядеться попристальнее. Ничего не изменилось. Все распотрошено, но ничего не собрано. Передумала уезжать?

— В чем же я вас обманула? — вырвалось у нее требовательно.

— Например, про кошку…

— Это так важно?

— Шея у вас до сих пор заклеена.

— Что вам до моей шеи?

— Умолчали про НЛО… — улыбнулся я, сглаживая глупость сказанного.

— Всякую ерунду собираете…

— Значит, НЛО не было?

— Неужели у вас нет вопросов серьезных?

— Есть, Тамара Леонидовна. Почему скрыли, что с физиком у вас роман?

Она похожа на ромашку… Походя ударишь палкой по голенастому цветку, а он не оторвется — лишь поникнет головкой до самой земли. Учительница перегнулась, как подсеченная ромашка.

— Сергей Георгиевич… вы подозреваете физика?

— В чем? — ухватился я.

— Его не в чем подозревать.

— Почему же он сбежал?

— Он не сбежал.

— А что?

— Не знаю.

Спроси о том, не знаю о чем… Шаг в темноте. При любом допросе есть очевидная веха — преступление. Здесь вроде бы и его нет. А что есть, не знаю. Нужно менять ракурс беседы. И я пустился в примитивный перебор, который надопросах обычно не применял из-за малой эффективности:

— Тамара Леонидовна, у вас есть враги?

— Если и есть, то я их не знаю.

— Эксцессы в школе?

— Не было.

— Родственники?

— Они живут в другом городе.

— Соседи?

— Мирные люди.

— Ну а любовь?

— Какая любовь…

Она растерянно оглядела комнату, словно поискала ее — любовь. Что за любовь, которой стесняются? Я чего-то не понимал, поэтому спросил прямо, как выругался:

— С физиком были в интимных отношениях?

— Как вы смеете?

— У меня такая работа.

— Копаться в грязном белье…

— А вы его не пачкайте! — вырвалось у меня.

— Разве пачкаю… я?

— Вы все о себе. А о детях подумали? Одна девочка попала к психиатру. Другие ребята переживают, потому что им приходится врать. Не так ли?

— Разве…

— Они это делают ради вас. Защищают. От чего? Что произошло на этом пикнике?

— Дьявольский пикник, — прошептала Тамара Леонидовна.

Она встала. Мне показалось, что уйдет, но, бессмысленно потоптавшись, села на прежнее место. Зачем же вставала? Чтобы скрыть от меня нахлынувшие слезы. Да я их почти и не видел, потому что видел другое… Согбенную фигуру, словно уменьшенную в размере, помутневшую голубизну глаз, потускневший блеск волос, сжатые губы, не имевшие сил разомкнуться для каких-то главных слов.

Я вскочил и уронил портфель на пол. И уже инстинктивно погладил ее по плечу:

— Тамара, успокойся…

— Вы следователь… Ищите преступников…

— Прежде всего, ищу истину.

— Да? — изумилась она. — А зачем?

— Без истины трудно жить.

— О, Сергей Георгиевич… Пожилой человек… Неужели не знаете, что без истины трудно жить, а с истиной жить невозможно?

— Да, конечно, бывает, — отбурчался я.

— Сергей Георгиевич, если вы докопаетесь до истины, то мне будет только хуже. Поэтому я и хочу уехать.

— Почему «поэтому»?

— Потому, что вы до нее докопаетесь.

Выходило, я вредил ей. О том, что правда может погубить человека, мне известно. Расследовал не одно самоубийство, когда человек, узнав правду, накладывал на себя руки. Тем более надо докопаться и помочь ей. Именно «тем более». В ее влажном взгляде я уловил скрытую просьбу и не удержался от суровости:

— Черт возьми, расскажите всю правду, и я помогу!

— Боюсь.

— Чего?

— Смерти.

— Ах, даже так… И что будете делать? Ждать ее, эту смерть?

— Чтобы спастись, надо отмолчаться.

— А я, дорогая Тамара Леонидовна, чтобы спасти человека, должен искать.

Ромашка… Увядающая на глазах. Не росшая на лугу, а закатанная в стог сена. Я решил больше ее не тревожить. Ей грозили убийством…

В этот же день я возбудил уголовное дело, что дало мне право на официальное расследование.

11

Папиллярные линии, сложнейшие анализы, детектор лжи, ДНК и еще куча непроизносимых прибамбасов, которыми занимаются уже не оперативники, а люди в белых халатах. Палладьев знал способы проще и надежнее — соседи.

Ему нужно подняться по лестнице, не столкнуться с учительницей, подойти к двери соседки, позвонить и попасть в квартиру.

До двери он добрался на полусогнутых и позвонил. Когда же спросили, кто пришел, капитан замешкался. Громко не ответишь, поскольку дверь Тамары Леонидовны рядом. И он прошипел что-то насчет фановой трубы, словно она только что рядом лопнула.

За дверью притихли. Капитан позвонил еще. Голос спросил уже раздраженно:

— Да кто это?

— Из милиции, — дунул капитан в замок.

— А как докажешь?

— Удостоверением.

— Значит, дверь открыть? Нет, не открою.

— Гражданка, я капитан Палладьев.

— Нету доказательств.

— Позвоните в милицию…

— Лучше участковому, у меня есть телефон…

Гражданка, которой по голосу было лет семьдесят, ушла. Капитан стоял, поглядывая на дверь учительницы. Минут через десять старческий крепкий голос сообщил:

— Никакого Оладьева в милиции нет!

— Да не Оладьев, а Палладьев. Спросите еще…

— Ладно, заходи.

Его впустили. Если ей и было семьдесят, то выглядела она молодцевато. Стариков почти не стало, зато бабушки крепчали на глазах. Приказным голосом она велела:

— Пойдем.

— Куда?

— Как куда? В туалет.

— Зачем?

— Фановая труба в спальной, что ли?

Видимо, он скорее походил на сантехника, чем на сотрудника милиции. Капитан прошел в туалет и осмотрел фановую трубу, постучав по ней шариковой ручкой. Нужен был плавный переход от трубы к соседке:

— Екатерина Павловна, жалобы поступают…

— На меня?

— На вашу соседку, на учительницу.

— О протечках?

— Якобы она шумит по ночам.

— Плюнь ты этому жалобщику в глаза. Тамара живет тихо, как овечка. Дом такой, что каждый чих за стеной услышишь.

Они покинули туалет и встали в передней. Беседа не клеилась. Информации — ноль. О том, что учительница женщина порядочная, было известно. Почему бы этой старушке не предъявить удостоверение и не расспросить о соседке в открытую? Как раз потому, что учительница — женщина порядочная, и не хотелось позорить ее в доме. Если только вскользь.

— Екатерина Павловна, мне не ясно…

— С трубой, что ли?

— К ней мужчины ходят? — спросил капитан вскользь.

— Вместе с женщинами.