Сегодня показывали что-то совсем уж сногсшибательное, зажигающее и воспламеняющее с первого взгляда, с первого мгновения. «Искрометное», откуда-то из анналов памяти всплыло красивое и певучее слово. Именно такими они и были, эти танцы — разлетающиеся искры от трепещущих языков пламени, где самим огнем являлась музыка.
Пара выступала около часа, и весь этот час Лёва просидел у стойки ни жив ни мертв, боясь пошевелиться, до мурашек по коже, не дыша и не до конца понимая, где он находится и что за силуэты и расплывчатые фигуры в полумраке вокруг, да это его и мало трогало. Он не сводил напряженного, горящего взгляда с танцплощадки в центре клуба, где солировали Итен с Вионой, не мужчина и женщина, а нечто большее, спаянное в единое неделимое целое, имя которому — вдохновение; творили чудеса пластики и невообразимое для простых смертных движение, завораживающее своей отточенностью и грацией, композицией и скрупулезной шлифовкой сверкающего бесценного бриллианта под названием «танец-жизнь».
И когда Марк выключил голограф и убрал кассету, Лёва некоторое время сидел, оглушенный и потрясенный до глубины души только что увиденным. Итен с Вионой, эти мастера, эти профессионалы в истинном смысле слова, эти, ни больше ни меньше, кудесники танца, в проекции голографа предстали как живые — красивые, яркие, уверенные, разящие движениями, как рапирой, и раскрепощенные той внутренней свободой и силой, обладающие той бьющей через край внутренней энергией, которые достигаются и даются лишь благодаря невидимому глазом, изнуряющему, изматывающему труду где-то там, за кулисами…
В эмоциональном поле было множество примесей: на него, в первую очередь, накладывалось информационное поле, эмособу сейчас не нужное; энергетическое поле слегка пощипывало внешние рецепторы; было что-то еще, исходившее от инфраструктуры и образующее общий загруженный, беспрерывно пульсирующий, «дергающийся» и неразборчивый фон, исследовать который не было ни времени, ни смысла, ни особой необходимости.
Эмоциональное поле — и это вселяло надежду — было весьма насыщенным и устойчивым, но все-таки недостаточно мощным, и для выполнения миссии в таком виде не годилось. Датчики-инвекторы впитывали и регистрировали, в основном, незначительные всплески, реже волны, иногда вырастали даже целые пики, складывающиеся из повышенной эмоциональной возбудимости и чувственного настроения (радости, горечи, веселья, грусти, ненависти и любви), но тут же, не набрав достаточной силы и интенсивности, быстро опадали. В целом, эмоциональный фон был хаотичен, неустойчив и нестабилен, и, как следствие, недостаточен и невостребован. Пребывал он сам в себе, и сам себя подпитывал, не неся никакой общеполезной нагрузки. На Ши-даре, родине эмособа, такое явление стало предпосылкой общей катастрофы. Оставалось одно — искать глубже, а не сканировать поверхностный слой, ибо время неумолимо уходило, словно в песок; этот мир все же не располагал достаточными эмоциональными ресурсами, они были, в основном, сиюминутными, и хотя эмоциональное поле и присутствовало, но существа, благодаря которым оно и создавалось, совершенно не умели им манипулировать и насыщать пространство, варьировать в различных диапазонах. Для эмособа такое было странно, необычно — на его родине эмоциями жили как в переносном, так и в прямом смысле, а здесь каждый индивидуум создавал только свое эмоциональное поле, нисколько не заботясь о социуме в целом.
Стараясь не думать о возможной неудаче, он осторожно раскрыл самый тонкий из эмовекторов и пошел вглубь, осторожно сканируя и впитывая внутреннюю составляющую поля, и сразу почувствовал что-то неординарное, выделяющееся из общего эмоционального «шума», но пока едва-едва различимое в этой общей массе всевозможных эмооттенков и невнятных эмограмм. Встрепенувшись, эмособ опять осторожно, по чуть-чуть, начал раскрывать и задействовать остальные эмовекторы и тут же направил капсулу туда, где намечался не всплеск, и даже не пик, а настоящий взрыв той частоты и интенсивности, которая была так жизненно необходима эмособу. И он, боясь верить, а человек сказал бы — боясь сглазить, стал спешно готовить свою доминанту, женскую эмоорганику. Если бы у него имелись руки, то они бы заметно дрожали. Но ничего подобного у него не было, его переполняли другие чувства и эмоции, даже малой толики которых хватило бы, чтобы человек получил настоящий эмоциональный нокдаун и, как минимум, потерял сознание от эмоционального шока.
Едва закончилась программа, Лёва тут же ушел, но не помнил, попрощался ли с Марком, не помнил о времени и вообще смутно представлял, где он находится и что делает; он передвигался как сомнамбула, шел домой механически, как лунатик. С ним творилось что-то невообразимое, в душе бушевала настоящая эмоциональная буря, ибо перед глазами и внутри него продолжали жить и не собирались умирать только что увиденные волшебство и магия танца, колдовство движений и очарование пластики, мистицизм гибкости и изящества. Но где-то еще глубже, под поверхностью этого неземного, трепещущего видения, пульсировало внутренней, саднящей болью и другое — жалость к самому себе и горькое понимание того, что вот так он не сможет никогда, и осознание этого также теребило и рвало душу.
Наверное, только скрипач, хоть раз попробовавший сыграть на бессмертном творении великого Страдивари, его изумительной скрипке, заглянув в эти мгновения в душу Лёвы, смог бы в полной мере понять и разделить его чувства. Грустью собственной души.
Высыпавшие на небе звезды равнодушно поглядывали на спотыкающуюся фигуру. Они тоже кое-что понимали, только с высоты вечности, несоизмеримой в своем одиночестве.
Лёва тыльной стороной ладони утер повлажневшие глаза. Глаза, что не различали сейчас ни дороги, ни окрестности, ибо видели совсем другое.
Особенно впечатлило и поразило его танго, это невозможное и ослепительное танго. На других кассетах другие исполнители тоже творили чудеса, заставляя и душу, и сердце рваться из груди, но только Виона и Итен довели это танго до совершенства, до того предела эмоциональной насыщенности и завершенности, до той грани, той логической точки, после которых остается лишь одна пустота… Если бы боги — то ли по своей прихоти, то ли по недоразумению — вселились на время в людей и захотели бы вдруг потанцевать, непременно выбрали бы это танго.
Лёва и понимал, и не понимал, что творилось сейчас у него в душе. Буря чувств, среди которых восторг занимал едва ли не последнее место, сотрясала его, как десятибалльный шторм утлое, ветхое и разбитое суденышко. Но если Лёва и желал тихой гавани, то только не сейчас: душа пела и рвалась к звездному небу, а в голове ясно и отчетливо звучала взрывная музыка танго, и перед глазами, подчиняясь этой музыке и в то же время совершенно свободные от ее цепей и оков, ее обволакивающей власти, Итен и Виона творили из слабой человеческой плоти то самое божественное начало.
И, двигаясь по улице и не замечая ее, он был сейчас с ними, там, в круге переливающегося и искрящего под чашей голографа света, фактически вместо них, постигая это божественное начало и одновременно переворачивая мир внутри самого себя, даже не подозревая, эмоциональный взрыв какой силы и эмоциональный импульс какой мощности рвется из него на свободу, словно ослепительный луч прожектора, конусом света устремившийся в темное, нависшее небо.
Даже эмособа, который уже покинул капсулу, безошибочно вычислив Лёву из миллионов существ по небывалой эмоциональной насыщенности, на миг ослепил этот эмоциональный «свет», но только для него он был словно живительная влага для иссохшейся и растрескавшейся почвы.
Захлебываясь от наслаждения, эмособ тут же начал впитывать в себя мощные эмоционально-чувственные потоки, исходившие от Лёвы, как пересохшее русло реки вбирает в себя без остатка долгожданную воду после благодатного дождя. Под их воздействием полностью раскрылось и окончательно заняло свое доминирующее положение его женское начало, а потом, все благодаря эмоциональным импульсам и чувствам Лёвы, произошел последний качественный скачок, и эмособ окончательно и целиком стал женской особью. Она тут же ускорила движение к источнику эмоционального взрыва, чтобы полностью вобрать его энергию, впитать всю эмоциональную волну без остатка и на ее несущем гребне зачать внутри себя новое поколение, насыщенное иными, невиданными ранее эмоциями (человек сказал бы — свежей кровью), чтобы затем, родившись, поколение это смогло бы со временем преобразовать, обновить и даже заново перестроить распадающееся сейчас на части, погружающееся в себя, как в нирвану, угасающее, деградирующее Ши-дарское сообщество, живущее и питающееся за счет эмоций. Все, что мешало выполнению этой миссии и ради чего, собственно, эмособ и прибыл из далекой чужой вселенной, было безжалостно отброшено вон.
