Лёва уважал. И поэтому, заплатив за вход и отдав при этом почти все сэкономленные деньги, он снова мышкой проскользнул к дальнему концу подковообразной барной стойки, взобрался на вертящийся табурет, снял шляпу, привычно затеребил ее в руках и осторожно покосился по сторонам.

Вообще-то публика, по мнению Лёвы, была какая-то не такая. Не было в ней той возвышенности, духовности, что целиком владела им и которой он всецело подчинялся сейчас и сердцем, и душой. Не было! Через два табурета от него восседал какой-то тип в ярко-малиновой, кричащей водолазке, серых лакгановых брюках, с серьгой в ухе в виде серебряной монетки, черные гладкие волосы зачесаны назад. Тип потягивал что-то из высокого стакана через трубочку и равнодушно смотрел прямо перед собой. Кажется, ему было все равно, что он пьет и где находится. Лёва встречал подобный оловянный взгляд там, в трудлагере, взгляд человека, полностью ушедшего в себя, когда на поверхности остаются одни лишь инстинкты — глотать, дышать, жевать да моргать, а эмоций — ноль. Не вязался как-то его оловянный взгляд с эмоциональной составляющей человеческого «я».

Еще один персонаж. Чуть подальше, перед ажурными стеллажами с экзотическими цветами, расположился импозантный толстяк, этакая продувная нахальная морда, вся в рыжей щетине, с маленькими хитрыми глазками, да с теми еще манерами — ел он, вернее, жрал, чавкая, причмокивая и сопя над горшочком с чем-то ароматно-дымящимся, выуживая оттуда пальцами особо лакомые куски. У Лёвы аж непроизвольно свело челюсти, но не столько от голода (весь его сегодняшний рацион — это банка фасоли, что он разогрел в обед), сколько от обиды. Ему казалось, что нельзя вот так — прийти в предвкушении захватывающего действа, экономя на всем, чтобы потом прочувствовать и впитать всеми клеточками тела и каждым порывом души всю красоту и неповторимость этого самого действа, а самому тут жрать, сопя и чавкая, или, как тип в малиновой водолазке с оловянными глазами, безразлично ко всему тянуть что-то там из стакана. Лёва понять не мог, как так можно: не предвкушать того, что сейчас начнется? Заниматься обыденными, прозаическими делами? Тогда зачем вообще сюда приходить?!

Если б ему сказали, что он просто идеальный зритель, благодарный и благородный, за мастерство и вдохновенное выступление артистов в ответ отдающий частицу собственной души и сердца, он бы лишь отмахнулся, лично для него это состояние было естественно, единственно возможное, как дышать, например. Да и разве может быть как-то иначе, удивленно спросил бы он. Может, со вздохом сожаления ответил бы какой-нибудь скептик. Ты — один на миллион такой чудак, добавил бы скептик чуть погодя, остальные воспринимают все происходящее — пусть оно для тебя лично и таинство, и красота, и ни с чем не сравнимое великолепие — как популярное и модное сейчас развлечение, ни больше и ни меньше, как возможность скоротать вечерок, посмотрев заодно и танцпрограмму, шоу-денс, где одним из участников является умопомрачительная женщина, посмотреть, запивая его пивом или виски и дымя сигаретой. А ты слишком эмоционален и экспансивен для этого!

Лёве отчего-то взгрустнулось. Переминая шляпу в непослушных пальцах, он отвел взгляд от насыщающегося толстяка, оглядел зал дальше, машинально поворачиваясь вместе с табуретом. Кого он высматривал, Лёва вразумительно бы и не ответил. Наверное, таких же чудаков.

Столики в зале были разные, чтобы угодить любой компании. В одной такой сидел некто Гулявских, которого Лёва наглядно знал. Антиквар средней руки, предприимчивый делец и, в общем-то, неплохой человек, когда бывал в настроении. Раза два Лёва относил ему кое-что — это когда наткнулся в самом дальнем углу Свалки на вещи местных аборигенов, выкинутые кем-то неразборчивым. Пойти поздороваться и перехватить несколько бэксов? Тот иногда выручал. Опять же, когда в настроении. Лёва сполз было с табурета, но чья-то цепкая пятерня поймала его плечо. Он испуганно оглянулся.

Это был Марк собственной персоной. Как обычно, в своей боцманской униформе с позолоченными пуговицами и воротником-стойкой; волосы ежиком, пушистые усы, внушительный подбородок с ямочкой и высокий лоб античного мыслителя. На среднем пальце правой руки массивный матово-черный перстень с конусообразным возвышением — спир, оружие ближнего боя десантников-бейберов. В центре возвышения мерцал алым огонек. Это был кончик плазменной спирали, упрятанной в магнитной камере-ловушке, миниатюрный образец которой и выполнял увесистый перстень. Марк иногда использовал спир как обыкновенную зажигалку.

— О, ты-то мне и нужен!

При виде Марка Лёва всегда робел, потому что тот олицетворял для него все начальство мира.

— З-зачем?

— Можешь раздобыть там… э-э-э… у себя кухонный конфигуратор, но желательно старый, первого или второго поколения, у них ручная настройка. Ну что, сделаешь? За ценой не постою.

Лёва даже расправил плечи: вот ради таких моментов и стоило жить на этом свете. Жить, а не прозябать, — в тебе все-таки нуждаются, ты кому-то нужен. И это было, черт возьми, и здорово, и приятно одновременно.

— Я, конечно, постараюсь, Марк… Но, сам понимаешь, поручение трудное.

— Да уж постарайся!.. Выпьешь чего-нибудь?

Лёва тут же скис. Выпить он был совсем не прочь, да вот только денег на подобное удовольствие практически не осталось.

— Попозже, — выкрутился он из неловкого положения и тут же задал мучивший его вопрос: — А кто сегодня танцует, кто в программе?

Бывший боцман расплылся в улыбке, даже усы встопорщились, как у кота при виде полной миски сметаны.

— Сюрприз, сегодня новая кассета, и стоит, между прочим, кучу денег.

У Лёвы замерло сердце. Новая м-кассета! Сегодня явно неплохой день. Он посмотрел на пустую площадку в самом центре зала, где сейчас топтались три-четыре парочки, потом перевел взгляд наверх, на вогнутую чашу голографа, впаянную в потолок, выложенный шестиугольными зеркальными плитками. Тут же сладко заныло сердце, а голове стало жарко от прилившей крови, и было отчего — через каких-то полчаса оптический фокус голографа спроецирует объемное изображение танцевальной пары, в обиходе именуемое «динго», так называемое динамическое голографирование, и Лёва тут же забудет обо всем, всецело наслаждаясь самым прекрасным зрелищем, какое он только видел в своей жизни…

Капсула-инвектор вошла в атмосферу планеты, заключенная в собственное стасис-поле, чтобы избежать трения и как можно меньше воздействовать на местную структурную составляющую, а также чтобы не терять скорость — слишком ценный груз на борту и слишком мало времени у эмосо-ба для выполнения своей миссии; инородное тело, каковым и являлся в данное мгновение игла-разведчик здесь, в чужой вселенной, со временем местный континуум отринет, как соринку из глаза (так бы сказал человек), и поэтому большая часть энергии уходила на поддержание стабильности и ста-туса-кво в этом самом континууме, чужом и непредсказуемо опасном. И все равно, пространство волновалось, «дергалось»; адаптеры гасили, как могли, всевозможные искривления, разбегающиеся от иглы-разведчика, как волны от брошенного в пруд камня; давление на чужую метрику неумолимо возрастало, мозг даже просчитал вероятные последствия, и они оказались далеко не утешительны — в любом случае все заканчивалось глобальной сверткой пространства и времени, а в итоге — глобальным коллапсом. Возможно, даже в галактическом масштабе. Еще мозг вычислил (просто анализируя и рассчитывая), через какое время это произойдет: час с небольшим по местному времени. Только-только раскрыться эмособу, если, конечно, позволят обстоятельства. Предпосылки были. Но не более. Пока.

Эмособ, зависший в центре капсулы-инвектора, все эти данные, естественно, имел, но внимание на них обращал постольку-поскольку — у него были совершенно иные задачи: он подготавливал внешние эморецепторы (человек сказал бы — массировал пальцы перед тонкой и сложной работой), не трогая пока самую главную и ценную часть своего организма — эмовекторы, обладающие чудовищной операбельностью и колоссальной чувствительностью, ибо как только мозг капсулы-инвектора (один из сегментов мозга иглы-разведчика) определит подходящее место и достойный внимания объект, эмособ тут же начнет отсчет времени и задействует свою доминантную, женскую эмоорганику и составляющую. Вот тогда-то и начнется основная его деятельность. По крайней мере, эмособ очень на это надеялся. А иначе — все напрасно!..