— Теперь вы слишком много знаете. А поскольку ваша личность для нас бесполезна…

Римар красноречиво развел руками.

— Вы не оставляете нам выбора. Если будет нужно, ваша психея пройдет дополнительную модификацию, но в конце концов вы все же послужите нашему делу…

Менхи легко подхватили Римила и поволокли его к порталу, за которым переливалось жемчужное сияние. Поначалу Римил лишь безвольно переставлял ноги. Потом в его опустошенной душе снова проснулся страх. Плохо соображая, что делает, он начал упираться, вырываться, кажется, что-то кричал… Тщетно — менхи были неумолимы.

Римила втолкнули в портал, и он почувствовал, что не может пошевелить ни единым мускулом. Он хотел обернуться и не смог повернуть голову. Хотел закричать, но крик застрял в глотке. Острая боль на мгновенье пронзила онемевшее было тело. Стены портала вытянулись, превратившись в длинный темный тоннель, в конце которого мерцало жемчужное сияние. Тело рванулось куда-то туда, навстречу свету и… перестало существовать. Римил уже ничего не чувствовал, не слышал, не понимал. Остался только свет в конце тоннеля, и этот свет стремительно приближался. Вот он надвинулся, заслонив собой все, ослепил… И померк…

Падение во тьму продолжалось бесконечно долго. Разум Римила бился в истерике. Ему казалось, что его сознание безвозвратно распыляется, растворяется в беспредельной окружающей тьме, и это «растворение» сопровождалось ощущением жуткого, запредельного холода в отсутствующем, казалось бы, теле. Время неслось вскачь, отмеряя последние мгновения его бытия. Подстегиваемый ужасом, Римил надрывно напрягал волю, пытаясь сохранить сознание от распада, от рассеивания. В какой-то миг ему показалось, что эти усилия дали результат… И когда это произошло, он почувствовал, что успокаивается. Время замедлилось, падение прекратилось. Напряжение воли ослабло. Лениво текущие мысли, не доходя до своего логического конца, свободно сменяли одна другую, поток сознания растекался безбрежным океаном. Сознание, не сдерживаемое более оковами волевых усилий, расширялось, рассеивалось, рассредоточивалось в безграничном объеме Вселенной. Но теперь в этом не было ничего страшного или неправильного — наоборот, Римил понял, или скорее почувствовал, что именно такое состояние разума и является единственно правильным, естественным и приятным.

Холод понемногу отступил, тьма разбавилась слабым красноватым сиянием. Римил ощутил прикосновение — мягкое, заботливое, теплое… И понял, что достиг конечной точки, пункта назначения.

Он расслабленно замер в обволакивающем, пульсирующем тепле своего нового места пребывания. Перед его внутренним взором проплывали какие-то неясные, расплывчатые образы, он слышал какие-то смазанные, приглушенные шумы, однако главным ощущением Римила было ощущение внутреннего покоя и защищенности.

Он ощущал чье-то присутствие. Мягкое, заботливое, беспредельно любящее. Он был под защитой, и ему ничего не угрожало…

Римилу казалось, что никогда еще он не чувствовал себя в такой безопасности. И это было невыразимо приятно. Полноте и законченности неземного блаженства мешало лишь одно: неизвестно почему, Римилу казалось, что это блаженство не навсегда. Это тревожило, и он старался гнать от себя неприятные догадки, но…

К сожалению, его опасения оправдались скорее, чем он ожидал. Окружающий мир пришел в движение. Этот мир по-прежнему был теплым, добрым и любящим, но теперь он почему-то старался вытолкнуть Римила, избавиться от него. В мире появилась боль. Чужая боль. И Римил чувствовал смутную вину, осознавая, что именно он стал причиной этой боли. Он не сопротивлялся, понимая, что сопротивление бессмысленно, что он ничего не сможет противопоставить силе, которая вновь стремится лишить его покоя и надежности и выбросить в неизвестность, в пустоту, в одиночество…

Исход был все ближе, любовь и защищенность оставались где-то позади. Римил ощутил чужое прикосновение — холодное, жесткое, требовательное — и почувствовал, что его насильно вытаскивают из теплого и надежного убежища…

Он снова мог видеть и слышать так, как привык. Нестерпимо яркий свет ударил в глаза, лавина оглушительных звуков хлынула в уши, оглушая, наполняя сознание нестихающим гулким эхом. Римил больше не чувствовал ни опоры, ни надежности, ни защищенности…

Чужеродное, жестокое прикосновение принесло боль, но эта боль странным образом придала Римилу сил. Он сумел-таки стряхнуть сковывающее его оцепенение, в легкие хлынул холодный воздух, и Римил, напрягая все силы, сделал то единственное, на что оказался способен, — он закричал. Его собственный пронзительный крик заглушил все окружающие звуки и ударил по ушам волной режущей боли. Но Римил, не обращая на это никакого внимания, продолжал орать во все горло, выплескивая в крике весь свой протест, всю боль и страх, все отчаяние и горечь потери…

Обрывки бессвязных мыслей беспорядочным вихрем проносились в туманящемся сознании. Римил ничего конкретно не видел, не слышал и не чувствовал, тем не менее поток неясных, бессмысленных ощущений извне, набирая силу, захлестывал его мозг, бессильный переработать лавину новой информации. И в какой-то момент, в одну из все более редких вспышек осознания, Римил с ужасом ощутил, как в этой лавине тонут и бесследно растворяются остатки его личности. Процесс этот был настолько ужасен в своей неотвратимости и неизбежности, что Римил наконец смирился и перестал кричать. Он затих и, покорившись неизбежному, отдался во власть холодному, жестокому и неприветливому миру, в который забросила его судьба. Последней мыслью, которая мелькнула в его исчезающем сознании, была мысль о том, что и это не навсегда…

— Мамаша…

Женщина повернула голову. На ее покрытом крупными каплями пота лице сквозь следы только что перенесенной боли проступило выражение тревожного ожидания.

— Мальчик у тебя, мамаша. Сынок.

Старая акушерка поднесла притихшего младенца поближе. Женщина подняла дрожащую от слабости руку и осторожно коснулась крохотных пальчиков новорожденного. Ее измученное лицо озарилось счастливой улыбкой…

Владимир СТРИЖКОВ

ЧЕРНЫЙ СУДАК

Сплошная стена добротных капитальных гаражей отражалась своей тыльной стороной в зеркале огромного водохранилища, правый берег которого лежал в черте города. Владельцы этих строений давно друг друга знали и часто по вечерам открывали створки ворот не столько по делу, сколько пообщаться да от жен отдохнуть. Несколько человек, годами проверенных и надежных, собирались у Поликарыча. Это был степенный, хамовитый и хваткий мужик. Никто не знал, где он работает и чем занимается, но денег у него куры не клевали, а для желающих всегда находился стакан водки, да хоть три. Долг отдавать было не обязательно, но потом каждый, столкнувшись в подобной ситуации с Поликарычем, чувствовал себя обязанным и готов был исполнить любое желание своего благодетеля. С таким расчетом Поликарыч и подобрал себе не всегда трезвую, но нужную компанию.

В тот промозглый мартовский вечер так не хотелось выходить из уютного, жарко натопленного гаража. Но Поликарыч велел трем своим подручным загрузить в «жигуленок» Митяя четыре резиновые двухместные лодки, столько же топориков и багров, а самим ждать дальнейших распоряжений.

Вчетвером они распили литр водки, плотно закусили и теперь лениво перебрасывались в карты. Наконец-то запиликал сотовый телефон, лежавший здесь же, на столе. Поликарыч взял аппарат, нажал на кнопку и поднес коробочку к уху:

— Слушаю. Привет. Чем занимаюсь? — Поликарыч поднял глаза на своих единомышленников и саркастически хмыкнул: — Спикерствую тут в нижней палате. Ага. Понял. Метки те же? Лады. Выезжаем.