— Что?

— Вариантов много. Самый очевидный — зачатие в пробирке, вынашивание в колбе.

— Или клонирование.

— Клонирование для вида хомо сапиенс бесперспективно.

Развития не будет. А что не развивается, то деградирует. Ты думаешь, почему динозавры вымерли? Клонироваться начали!

— Так что, секса не будет? — погрустнел Эдик.

— Будет. Много. Виртуального. Секс — отдельно, размножение — отдельно. А в общем… Думаю, у человечества нет будущего.

— Почему?

В саду что-то упало — глухо, тяжело, словно Кинг-Конг сорвался с небоскреба. Пиво в стакане Вольного, стоявшем на столе, качнулось, а в моем и вовсе чуть не расплескалось — я вскочил раньше, чем поставил стакан на стол.

— Ой, мужики… — пискнула из-за кустов Валентина.

Мы выскочили на дорожку, прорезавшую розовую стену — Вольный первым, потому что сидел ближе, я — вторым. Сделали по три шага — и остановились.

Точнее, остановился Эдик, а я врезался в его широкую спину.

И тоже остолбенел.

На краю семилетнего газона, гордости Валентины и предмете насмешек соседей, лежала летающая тарелка. Именно лежала — косо, неуклюже, словно человек, которому сделали подножку. Диаметр ее был метра четыре, не больше, высота — меньше двух. Цвет тарелки все время менялся — от серебристого, через все цвета радуги, до иссиня-черного и обратно, причем пятнами, словно тарелка была одета в камуфлу с динамически изменяющимся рисунком.

Первой опомнилась Валентина, опрометью бросилась к сыну, стоявшему метрах в пяти от тарелки и ближе к нам, чем к матери. На голове Вовочки был шлем, в руках — рогатка.

— Ты как, цел? — волновалась Валентина, ощупывая сына, словно привередливая хозяйка — курицу на базаре.

Вовочка снял шлем, обернулся.

— Я не хотел… Думал, это компьютерная игра такая… — объяснил он отцу, вырываясь из объятий матери. И то сказать — десять лет, почти взрослый мужчина. Женщины вечно нас недооценивают.

— Чего ты не хотел? — обрел дар речи Эдик.

— Сбивать тарелку пришельцев.

— Как ты ее сбил?! — задал Эдик неожиданный вопрос — последний из тех, какие нужно было прояснять в данном случае. Но Вовочка юмора ситуации не оценил и чистосердечно признался:

— Из рогатки.

— Я же ее у тебя отобрал!

— Мне Мишка новую сделал…

Вовочка всхлипнул, предчувствуя неминуемое наказание, и я понял: все-таки он еще ребенок.

Вольный достал мобильник, начал нервно тыкать в кнопки.

— Что ты делаешь? — не понял я.

— Звоню.

— Куда?

— Еще не знаю… В милицию, наверное…

Эдик отключил мобильник и начал крутить любимый клок волос.

— Ты уверен, что это не галлюцинация… массовая? — решил я озадачить его еще больше.

Тарелка не подавала никаких признаков жизни, но и не исчезала.

Так галлюцинация или нет? Нужно бы подойти, потрогать, но как-то неловко.

Точнее — боязно.

— Я теперь уже ни в чем не уверен. Может, и в самом деле нужно не в ментовку звонить, а в психушку?

— Что-то не хочется мне туда…

— Звонить?

— Попадать. Тарелка сейчас улетит, а мы останемся.

Валентина, обняв Вовочку, отвела его поближе к нам, под отцовскую защиту. И вовремя: невдалеке от подбитой тарелки проявилась еще одна, побольше. Именно так — проявилась, как фотография. Сейчас уже мало кто знает, как проявлялись старинные фото, как на белом листе фотобумаги, погруженном в проявитель, медленно, словно по волшебству, появлялось изображение. Эта тарелка стояла на трех тонких опорах, но они почему-то не производили впечатления ненадежных. Ее верхняя часть быстро изменила цвет и стала зеленой, нижняя осталась голубой.

В корпусе большой тарелки появился проем — словно на запотевшем стекле невидимая ладонь прояснила окошко. По мгновенно развернувшемуся трапу сошел маленький человечек, за ним еще один. Одеты они были в комбинезоны, цвет которых все время менялся. Лица и кисти рук гомункулосов были светло-зеленого цвета. Первый остановился прямо перед нами, второй подошел к подбитой тарелке. В руках его — маленьких, слабых, но очень проворных — появился какой-то приборчик. Человечек начал щупом этого приборчика тыкать в невидимые для меня отверстия на краях тарелки.

Большая тарелка тем временем исчезла — словно растворилась в воздухе.

— Ты их видишь? — спросил я.

— Вижу, — хрипло ответил Эдик.

— Зря психушку не вызвали.

— Зря. А теперь уже поздно.

Мы, люди, инстинктивно держались поближе друг к другу. Так, наверное, овцы сбиваются в стадо в минуты опасности.

Зеленый человечек скорчил гримасу.

«Не бойтесь! Я не причиню вам зла!» — раздалось у меня в голове.

Голос был — как от новомодных наушников, передающих звук прямо во внутреннее ухо, через костную ткань.

— Ты слышал? — спросил я.

Мне было важно знать, массовая это галлюцинация или индивидуальная. Лучше бы первое. С Эдиком в психушке будет не так скучно сидеть. А если Валентина еще и пиво будет приносить… От моей супруженции вряд ли дождешься.

— Слышал. А рот у него, обрати внимание, не открывается.

— Точнее, ротовая щель.

— И язык… Откуда он знает русский?

Ответ последовал незамедлительно.

«Наш язык очень изменился, равно как и способы общения. Основной из них — ментальный. Вы улавливаете мои мысли, а не слова. Извините за беспокойство. Это все Вовочка».

— Я нечаянно… Я не хотел… — напомнил о своем существовании Вовочка. Наверное, он все слышал. Да и Валентина, судя по открытому рту, не была обделена вниманием гомункулоса.

«Не ты, другой. Моего сына тоже Вовочкой зовут. Кстати, как тебе удалось посадить нашу… гм-м… карету?»

— Я надел шлем, смотрю — висит. Снял — не висит. Снова надел, подумал, что это игра. Чтобы на меня обратили внимание и дали логин плюс пароль, стрельнул в нее из рогатки.

«Из рогатки? Это что, секретное оружие?»

Мы поняли, что гомункулус обращается к нам, взрослым.

— Да нет, старое… что-то вроде карманного арбалета. Стреляет камешками, — пояснил Эдик.

«М-да… Наши кареты защищены от пуль, осколков, снарядов, ракет, электромагнитных импульсов и лучей любого диапазона, а вот от камешков, летящих с дозвуковой скоростью… Ваш сын случайно попал в… в… карбюратор, карета совершила вынужденную посадку, а Вовочка… Да не ты, малыш!»

Послышалось что-то вроде шума водопада, смешанного с треском мотоциклетного двигателя, и все это — на фоне птичьего щебета. Судя по тому, что ротовая щель зеленого человечка пришла в движение, он перешел от ментального способа общения к обычному, речью. В этом шуме я различил несколько знакомых слов и скосил глаза на Вовочку.

Вообще-то детям такие слова не рекомендуется слушать.

В боковой, по отношению к нам, стенке подбитой тарелки тоже растворилось окошко (именно растворилось, словно было сделано из тонкого слоя сахара, который полили кипятком), из нее вышел еще один человечек, вдвое меньше первых. Тарелка лежала косо, на боку, поэтому малыш вышел безо всякого трапа, прямо на газон. Ему даже пригибаться не пришлось, когда он под ветками яблони проходил. Ну настоящий мальчик-с-пальчик. Продефилировав перед нами, малыш остановился перед своими собратьями, забавно развел тонкими ручками.

— Хороший жених для нашей Дюймовочки… — шепнул я Эдику.

«Я хотел только проверить… Я не думал, что меня собьют…» — оправдывался меньший из трех зеленых человечков.

Больший схватил его за шиворот, развернул и несколько раз шлепнул по попке.

— Уаи… — заверещал маленький.

Я понял: в критических ситуациях человечки переходили на обычные способы общения — речью и жестами.

«Что ты хотел проверить?»

«Что на самом деле первая проявка была сделана на полтора года раньше, и не там, а здесь… Значит, барьер доступа нужно передвинуть…»

«Вовочка прав, — променталил второй, молчавший до сих пор человечек. Он перестал ощупывать меньшую тарелку и подошел к старшему группы пришельцев. — Мы не имеем права погружаться в прошлое выше сегодняшнего уровня. Только ниже, хотя бы на месяц. Иначе может замкнуться темпоральная петля… со всеми вытекающими последствиями».