Еще раз оглянувшись в сознании своем, я окончательно обрел уверенность — и в себе, и в том, кто пришел и остался во мне, — и с уверенностью этой вышел из дому артистки, решив проделать путь до места назначения пешком; властитель не был против.
Мы вышли, не замеченные стражей; «Тойота» уборщицы исчезла; впрочем, вспоминать о своей осведомительнице я не хотел. Глубоко вздохнув, перешел улицу и отправился вдоль Сивцева Вражка в сторону Бульварного кольца. Не торопясь дойдя до Гоголевского бульвара — это заняло не так уж много времени, — я пересек его. И на аллее столкнулся с девушкой, одиноко бредущей в сторону набережной.
В другое время другие мысли заставили бы меня или заговорить с ней, или не заметить вовсе, но сейчас единым мигом постигнув причины, побудившие ее отправиться в короткое путешествие, и последствия этого долго вынашиваемого шага, я захотел развеять тягостную непреходящую печаль ее, утешить, обнадежить, повернуть вспять легкие шаги. Я коснулся ее руки; тотчас же в девичьих пальцах оказалась зажата розовая роза, источавшая тонкий, нежный аромат, не свойственный подобным цветам, вообще никаким цветам из памятных мне. Не знаю, откуда взял властитель подобную розу, но в данный момент на ней оказалась привязанной бирка с короткой сухой надписью: «Rosen rose €2.50». Я только усмехнулся на этот подарок властителя. Он не понял легкой насмешки, тогда я сделал свой подарок.
Девушка изумленно посмотрела на меня, на розу, из ниоткуда образовавшуюся у нее в руке; возможно, она хотела что-то сказать, но слов не было, она лишь смотрела на цветок. И вскрикнула тихонько, когда лепестки бутона стали собираться, скукоживаться. Подняла глаза, пролепетала что-то и тут же замерла, всматриваясь, как роза медленно морщится, как исчезает стебель и листья, а бутон обретает странные формы. Верно, все происходящее в нынешнем состоянии ее казалось девушке бредом, иллюзией. И только вес темной бархатной коробочки, обретшейся на раскрытой ладони, доказывал обратное.
Когда-то подобную коробочку я хотел преподнести одной… странно, теперь казалось, это промелькнувшее в мыслях и тотчас же испарившееся воспоминание принадлежит кому-то другому.
Девушка медленно перевела взгляд на меня, едва разлепив губы, произнесла: «Что это? Это мне?» — и еще нечто не успевшее оформиться в слова: почему я, за что, сколько мне это будет стоить, и еще совсем пока неразличимое — о том, что же все-таки находится в бархате. Я коснулся пальцем ее губ, заставляя замолчать. Коробочка открылась сама. В лучах заходящего солнца, а время только-только перевалило за половину восьмого (19:31:41, как подсказало мне мое вторжение с безукоризненно никчемной точностью), в мягкой подушечке утопало колечко белого золота с бледно-голубым бриллиантом в семь карат, вплетенным в чашечку цветка. Узор был необычайно тонкой ковки — чашечка переходила в колечко-стебель неведомого растения, какого-то вьюна, оплетшего самого себя; этот образ создавался в те мгновения, когда девушка открывала коробочку, и окончательно сформировался, едва первый солнечный луч блеснул на гранях алмаза и мягко отразился в белизне благородного металла.
Девушка неслышно ахнула. Несколько секунд полюбовавшись блеском бриллианта, отразившегося в ее голубых глазах, она торопливо захлопнула коробочку и вытянула руку, желая вернуть бесконечно скромный для меня, но немыслимый для нее дар. И, пытаясь отдать, сопротивлялась себе самой, понимая, сколь красиво смотрелось бы колечко на ее руке… Но как же она сможет носить эту немыслимую роскошь, в чем и куда она пойдет с ним, и что наденет на себя при этом, и… главное, на какой палец стоит его примерять? — или, хорошенько поразмыслив, все же стоит не надевать, а… Но на все вопросы могла найти ответ лишь у себя самой — я уже уходил, я удалялся, а бежать следом, выспрашивая, выискивая ответ в моих словах, взглядах, жестах, девушка не решилась. Не я запрещал — так подсказало само девичье сердце, внезапно узревшее лучик света в той темноте, где пребывало последние пять лет. И она стояла спиной к мраку, прежде незыблемо окружавшему ее, непреодолимому мраку, поглощавшему, засасывающему по крупицам, по каплям, никогда не отступавшему, затянувшему в беззвучные омуты одиночества и пустоты, пустоты душевной и физической, внутренней и внешней, этой страшной черной пустоты, с которой с каждым днем все тяжелее, все бессмысленнее бороться. И только чудо…
Мой властитель спросил, о какой пустоте я мыслю; лишний раз я утвердился в мыслях, что владыка не притронулся к моему загнанному ныне в угол сознанию и во мгновения входа своего бережно отодвинул его подальше, дабы сохранить в неприкосновенности — до тех пор, пока не спросил о пустоте, а я не согласился открыться ему, этим отвечая на безмолвный вопрос и все возможные последующие вопросы, которые он задаст обо мне и мире, в котором пребывает его избранник.
— Но прежде напомню: ты пожелал, и твоего чуда больше не будет, — заметил мой властитель; я лишь пожал плечами, более ничего не могши ответить ему. Тем паче он знал все возможные мои слова — но в этот единственный момент, я мог сказать, что пойму свои слова глубже него.
А затем он проник в мою сущность: с ураганной быстротой передо мной представали все прежние переживания, волнения, страсти, чувствования, ожидания и тревоги, все мысли, все картинки далекого и близкого прошлого, от самого явления на свет и вплоть до той минуты, когда я стал мять фотоаппарат в пальцах, — весь калейдоскоп сей промелькнул и тотчас исчез. Счастье, что этот порыв длился недолго, иначе я не смог бы устоять под его натиском; я покачнулся и, если бы не помощь самого властителя, упал бы к ногам спешащих людей. Властитель вычерпал меня до дна, проникнув в те закоулки моей души, до которых я не смел добраться, и воскресил их предо мной, постигнув мой мир и явственно увидев ответ на недавний вопрос о пустоте, о том, что я скрываю под покровом этого эвфемизма: бедность, которой страшился больше, чем чего бы то ни было. И от которой единственным спасением своим почитал ту «еретическую» работу, за коей меня и застал властитель, и в том самом образе, который, как мне казалось, приносил больше дохода, а значит, уменьшал вероятность возвращения к полуголодной юности, к тем дням… Впрочем, все это уже было в странно вспоминаемой прежней жизни.
Он отпустил меня, я еще раз вздрогнул, обретая собственную возможность стоять на ногах, и услышал его слова:
— С кольцом вышло достойно для твоего чуда, — он сделал ударение на слове «твой» и продолжил: — Но нам уже некогда и незачем останавливаться. Пора исполнять задуманное.
Я молчал, погруженный в размышления. Сколь приятно ощущение избранности: и пусть тебя избирают по необходимости, как единственного в данный момент в данном месте человека, способного эффектно и непринужденно свершить задуманное повелителем; пусть после этого моя сущность, возможно, перестанет существовать за ненадобностью; пусть я сольюсь безвозвратно с неведомым и в нем исчезну — и, несмотря на все эти «но», я был взволнованно счастлив свершившимся и радостно взбудоражен предстоящими свершениями. Пересекая по «зебре» площадь Пречистенских ворот и выходя на лестницу перед храмом Христа Спасителя, я был готов ко всему и на все. Как и было задумано свыше.
У самого храма стояло множество машин — не только прихожан, но и прессы, а также дежурили два «Газика» милиции и карета «скорой». Да и у дверей толпилось народу преизрядно: в эти минуты внутри свершалось нечто из ряда вон выходящее. Именно то, к чему меня постепенно подводил властитель, к нужному сроку вхождения во храм, который, как я ощутил, как раз наступил. Девятнадцать сорок по Москве, сегодня, месяца, лета…
Я поднялся по лестнице, не совсем обычно для человека, не касаясь ступеней, и поспешил к дверям, пока еще не замечаемый городом и миром, лишь слыша обрывки взволнованных голосов, обсуждавших происходящее там, в храме, за закрытыми дверями. Отворил их и вошел, снова закрыв за собой. Лишь одна камера прельстилась отворяющимися вратами, но я стер из ее памяти этот снимок. А затем, вернувшись в зримое земное обличье и применив чисто земные навыки орудования локтями в людской массе, протиснулся ближе к алтарю, мимо верующих, неверующих, любопытствующих, туристов, журналистов, представителей власти, депутатов и просто карманников. Ближе и ближе, покуда носками ботинок не уткнулся в ступени, возводящие на ослепительно сияющий в свете свечей и софитов алтарь.
