— Подожди, красавица моя, сейчас я тебя рыбкой угощу. — И Лешка направился было к самой дальней лунке, у которой стояло ведерко с живцами. Кошка вдруг спрыгнула с рук и вцепилась ему в ногу. Лешка остановился. Кошка никак не могла ухватить зубами плотный валенок. Тогда она, перебирая лапами воздух, стала елозить на спине прямо перед Лешкиными ногами, так что ни пройти вперед, ни обойти кошку не было никакой возможности.

— Ах ты, моя игрунья! Обрадовалась! Не хочешь, чтоб я уходил? Ну ладно, не пойду, тогда пошли к берегу, там у меня тоже рыба есть.

Кошка тут же вспрыгнула на руки, и он понес ее к ближайшей лунке, где лежала противогазная сумка. Лешка щедро насыпал горку рыбы, и кошка с жадностью набросилась на еду.

Пока неведомо откуда взявшийся зверек утолял свой голод, два кабана, бродившие по льду в поисках воды, заинтересовались ведерком с живцами и напрямик потопали к нему. Неожиданно первый кабан исчез, а следом за ним рухнул под лед и второй, увлекая за собой и ведерко с живцами. Брызги воды, предсмертный визг кабана — и снова тихо, будто виденье промелькнуло.

Лешка, наблюдая эту драму, стоял в каком-то замороженном оцепенении. Снова ледяной озноб захолодил спину, но жаркий пот вдруг потек по лицу и рукам. Так вот почему кошка не давала идти к дальней лунке. Чуяла смертельную опасность. Спасла синеглазая, собой беду заслонила. Лешка опустил взгляд. Кошка пропала. Валялась недоеденная рыба, но кошки как и вовсе не было. Почему ушла? Пойти поискать ее в лесу? Но Лешка вспомнил, как они двое суток прочесывали крохотный по сравнению с этим лесом овраг, и понял бесполезность своей затеи. И еще Лешка понял, что сегодняшняя история каким-то образом связана с Манькой, но каким — пока неизвестно.

…Уже сидя на полке в жарко натопленной бане, разгоряченный изнутри и снаружи, Лешка хотел было рассказать офицерам про кошку, про то, как она ему жизнь спасла, но потом чего-то передумал. Засмеют ведь пьяные черти, все испошлят. Им если бы про бабу какую-нибудь байку выдумать — тогда да, тогда бы слушали, рты разинув, а про кошку — засмеют. Но что же это за кошка?! Как здорово на Маньку похожа. Может, ее котенок? Но как он сюда попал, почему снова в лес ушел, а может, не в лес вовсе? Вопросов было множество, ответа — ни одного.

Комбат — тучный двухметровый мужик, прямой и бесхитростный, как ствол у пушки, — взгромоздился на полку рядом с Лешкой. Доски под ним просели, но выдержали. Вытирая простыней пот с огромной красной головы, пророкотал:

— Слышь, Алексей, Новый год в прицеле, и скоро на меня пойдет психическая атака, а мне нужно сделать упреждающий удар. Понял, раз-два?

— Что случилось, товарищ полковник?

— Полковником меня будешь в части называть, а здесь мы все солдаты. У бабы моей, этой гаубицы ненасытной, именины как раз тридцать первого декабря. Тут уж флаконом духов оборону не прошибешь. Понял, раз-два?

— Подарите ей новую шубу или платье.

— Да что ты! У нее этого барахла, как портянок у старшины в каптерке. Нужно что-то такое стратегическое, чтобы сразу из всех бойниц белые флаги заполоскались. Короче, бери инициативу и заряжайся на подарок. Средств и резервов не жалей. Угодишь — на Новый год на трое суток поедешь домой. Не считая дороги. Понял, раз-два?

Лешка чуть не поперхнулся от радости — полгода еще толком не отслужил, а уже отпуск! Ради этого стоило прогнуться!

На следующий день, взяв у комбата червонец, Лешка в городе купил за трояк цепочку под серебро и пару мельхиоровых ложек. Придя в часть, он быстренько переложил всю текучку на плечи двух своих помощников, а сам закрылся в своей мастерской, сказав перед этим, чтоб его двое суток не кантовали.

Результатом этого двухсуточного, почти безвылазного заточения стал роскошный янтарный кулон в серебряной оправе и не менее солидный браслет. В благородном золотисто-охристом янтаре кулона застыло какое-то доисторическое насекомое, что делало его особенно ценным. Какая-то маленькая букашка покоилась и в одном из камней браслета. Червленое серебро, из которого была сработана филигранная оправа, говорило о том, что этому изделию как минимум два-три века.

Лешка воспаленными от бессонницы глазами посмотрел кулон на просвет, на солнце, довольно хмыкнул и положил оба изделия в коробочку, устланную черным бархатом. Потом взял со стола красивый янтарный мундштук, еще раз продул его, сунул в карман и крикнул дневальному:

— Кто меня будет спрашивать — я в штабе.

Комбат, обычно всегда сдержанный, взяв в руки кулон и браслет, радовался как пацан:

— Ты смотри, какой редкий янтарь! А какие тона! А как играет! Уж я-то знаю толк в янтаре, будь уверен! Ты случаем не музей грабанул, Леш? Откуда у тебя такие дорогие вещи? Рапортуй, раз-два!

— Если честно, товарищ полковник, это вовсе не янтарь.

— А что же? Ну-ка изъяснись подробнее, а не то я пакт о ненападении нарушу.

— Не вдаваясь в технические подробности, янтарь этот сделан из обыкновенного эпоксидного клея, благородные тона и оттенки ему придала ленинградская акварель, ну а доисторические насекомые в изобилии водятся между рамами в казарме. Червленое серебро я сделал из мельхиоровых ложек, купленных за ваши же деньги. Сдачу честно пропил.

Комбат сжал полупудовые кулаки, побагровел, лицо искорежила гримаса. Лешка мгновенно решил, что если ударов будет много, то один, так уж и быть, он пропустит. Но комбат засопел, и стекла задрожали от могучего хохота:

— Ай да Лешка! Ну кудесник, ну молодчага! Провел меня, каналья, раз-два! А ведь я до этого крепко разбирался в янтаре! А знаешь что? Кину-ка я тебе пару лычек на погоны за солдатскую смекалку. Нет возражений?

— Никак нет, товарищ полковник. Да только ни к чему они — мне ведь все равно на дембель лейтенантом уходить. А за заботу спасибо. Хочу вам на память вот эту штучку подарить. От чистого сердца, как отцу родному.

Лешка протянул комбату мундштук. Тот повертел его в руках, посмотрел на свет, продул, вставил сигарету и закурил:

— Спасибо, Леш. Знатный мундштук. Да у нас и без него о тебе добрая память останется. Ну, дуй в канцелярию, забирай отпускные, и четвертого января жду тебя здесь: большие учения надвигаются, много работы предстоит. Кругом! Шагом марш! Раз-два!

На вокзале Лешка купил билет, отошел в сторону и из всех карманов начал доставать деньги, завернутые в записки. Это ребята понаделали заказов, да плюс свои сбережения и родительские переводы. Получилась весьма приличная сумма. Лешка сложил все деньги в бумажник, отчего тот сразу потолстел, пробежал глазами записки. Каких заказов здесь только не было. Кто просил привезти американских сигарет, кто магнитофон, кто подзорную трубу, но большинству были нужны дефицитные в ту пору джинсы. Лешка вздохнул, представляя, как он будет все это в часть тащить, спрятал бумажник во внутренний карман и вышел на безлюдный перрон, где уже объявили посадку на его поезд. Провожать счастливого отпускника никто не пришел — не положено, а потому и никто не видел, как в последний вагон впрыгнула кошка сиамской, а скорее, тайской породы.

…Утром поезд пришел в суетливую столицу, где Лешке предстояло сделать пересадку. В отличие от кинешемского, московские вокзалы в предновогодние дни кишмя кишели снующим во всех направлениях озабоченным людом. На Курском вокзале Лешке с трудом удалось закомпостировать билет, да и то на проходящий поезд, следовавший в южном направлении, на Кавказ. Время до вечера девать было некуда, но Лешка решил по городу не болтаться, а зайти в бар на втором этаже вокзала, пропустить за отпуск рюмку-другую и почитать свежую прессу или просто подремать, потому что за полгода начало сильно прогрессировать хроническое недосыпание. В уютном баре Лешка плотно позавтракал, пропустив перед этим пару рюмок, разомлел, и не было никакого желания уходить из этого тепла, приглушенного красного света, неназойливой шелестящей музыки. Но бармен уже начал выразительно коситься, и Лешка, чтобы не портить настроение ему и себе, заказал бутылку коньяку и маленькую плитку шоколада. Бармен смилостивился, а на сдачу подал пачку «Мальборо», правда, финского производства. Время оттянулось еще почти на час. Больше засиживаться уже было неприлично.